Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 38

Безусловно, появление таких винтовок в рядах русских стало предметом почти абсолютного желания в рядах османских. Не было ни одного офицера или интенданта, который бы с удовольствием не разменял всё громоздкое, устаревшее оружие, которым были оснащены его подразделения, на всего лишь малую толику этих русских винтовок с конусными пулями, снабженными расширяющимися юбками.

Эти пули, по сути, были примитивной версией пули Минье, обеспечивающей нарезному оружию невероятную для той эпохи точность и скорострельность. Но кто вовсе знал о Минье? Тем более, что тот даже не родился.

Проблема, конечно, заключалась в другом, и это была проблема, которую многие считали исключительно неразрешимой — серийное производство подобного оружия в мастерских Османской империи.

Десятилетиями стагнации и опоры на импорт была подорвана собственная производственная база. Да и раньше она была сильна скорее тем, что остальные были слабее, а не прогрессом. Но уже замаячил в Европе Промышленный переворот, о котором, при подобном отношении к производству, османом не стоит и думать.

К слову сказать, только не так давно появились две оружейные мануфактуры в Стамбуле, и те занимались, по большей части, не нарезным оружием, а лишь снабжали французскими гладкоствольными карабинами армию, что было лишь каплей в море потребностей. Франция, в свою очередь, могла бы перенять технологию — у них действительно производственная база была куда как сильнее, а культура производства позволяла наращивать мощности и внедрять инновации.

— Сто пятьдесят винтовок, — Осман-бей, казалось, мысленно пересчитывал покупку. — Итого у нас уже четыре сотни винтовок и к ним двадцать тысяч пуль, выполненных русскими… Я ничего в этом мире не боюсь, — говоря это, османский офицер демонстративно задрал подбородок кверху, пытаясь изобразить надменность, но в его глазах мелькнула тень. — Но стоит признаться, что как только представлю, что всё это оружие находится у бунтовщиков-сербов, мне становится сразу не по себе. Это как дать дураку бритву.

Лука лишь медленно кивал на эти слова турецкого офицера, который, скорее всего, сам имел сербские корни, потому как говорил на этом славянском наречии, может, и с небольшим акцентом, но все же казался носителем языка, а не просто изучившим его чужаком. В каждом его слове, в каждом взгляде чувствовалось высокомерие потомка победителей к побежденным, даже если кровь его предков некогда текла по этим же землям.

Турецкий полковник еще некоторое время выжидающе смотрел, его взгляд был цепким, изучающим. Все же, по нормам этикета и неписаным правилам разговора, после того как он в чем-то признался, по идее, должен был и его собеседник тоже раскрыть какое-то признание, пусть и незначительное. Это был негласный обмен, демонстрирующий доверие, но Бранкович оставался невозмутим, его лицо было маской.

«Ну что возьмешь с этих грязных, побежденных рабских сербов? — думал полковник, сжимая кулаки под полами кафтана. — Незнакомы они с такой культурой, которая, как оказывается, интернациональна: и знатные европейцы, и знатные турки примерно одинаково разговаривают, грамотно, с философским подтекстом, полными нюансов фразами». Он не мог и предположить, насколько далек от истины.

Лука Бранкович ответил бы обязательно, непременно. В конце концов, он же был образованным человеком и получил сперва неплохое образование в Дубровнике — древнем городе-республике, стоявшем на перекрестке культур и цивилизаций. А потом отучился в знаменитом и престижном университете на итальянских землях, в Падуанском — одном из старейших в Европе, где рождались идеи Возрождения и кипела научная мысль. Был юристом и медиком.

Он знал, как вести беседу, знал правила и этикет, но сейчас предпочитал держать свой разум за крепкими стенами, подпитывая высокомерие турецкого полковника, который в своем невежестве лишь подтверждал, что недооценивает того, кто сидит перед ним.

По уровню образования и знанию света, турецкому полковнику, вышедшему из корпуса янычар, не следовало указывать Бранковичу. Образование Османа-бея, хоть и было неплохим, прежде всего формировалось в строгой, беспрекословной военной дисциплине, ориентированной на тактику и стратегию, а не на тонкости этикета или изыски философии. Это был не тот турок, который когда-то, еще маленьким славянским мальчиком, был насильно забран у родителей по системе девширме для обучения в корпусе янычар, и которому теперь надлежало указывать Бранковичу, как себя вести.

Лука же здесь, на своей истерзанной земле, воевал осознанно, ведомый глубоким психологическим и идеологическим подтекстом, который полковник вряд ли был способен понять. Каждый вздох, каждый взгляд Бранковича был вызовом, молчаливым протестом, куда более мощным, чем любая дерзкая речь.

Знал бы Осман-бей, каких неимоверных усилий стоило сербу не нахмуриться, не стиснуть зубы до скрежета, не отдать приказ, что навсегда пресек бы эту унизительную торговлю. Каких усилий стоило не уничтожить тот небольшой отряд турецкого полковника, который прибыл с ним в этот лес, наивно полагая себя в безопасности. Мускулы на челюстях Луки играли, ноздри хищно раздувались, а глаза горели темным, сдержанным огнем, который мог бы спалить дотла.

Русско-сербский партизанский отряд, а точнее, уже полноценная бригада, была куда как более многочисленной и скрытной, чем те тщательно подобранные, но все же малочисленные охранные роты, которые Осман-бей привел с собой. Их силу, их присутствие невозможно было угадать, но лес вокруг будто дышал ими, каждой тенью, каждым шорохом листвы, каждой замершей птицей. Полковник и его люди были окружены, как дичь в загоне, и лишь призрачная нить переговоров удерживала Бранковича от того, чтобы обрушить на них всю свою ярость.

Впрочем, чего бояться, если единственные партизаны, которые действовали в этом районе, вдруг оказались столь «говорчивыми»? Они начали, пусть и за ошеломительно огромные деньги, продавать то самое оружие, которое немыслимыми путями приходило в сербские горы и леса, и благодаря которому даже порой небольшие кочки на равнинах могли стрелять по туркам в последнее время.

Осман-бей видел в этом лишь алчность, обычную, человеческую слабость, которая делала этих «дикарей» предсказуемыми и управляемыми. Он не задумывался о глубинных причинах, о той отчаянной нужде и прагматизме, что толкали Бранковича на такую сделку. Ведь не здесь, не в этих горах, партизаны в Сербии были теми, кто, как многие люди в этом мире, любил золото больше всего. Для них это был лишь инструмент, средство для достижения куда более значимой цели.

Они вышли из затхлого помещения, синхронно глубоко оба вдохнули свежего воздуха. Турки-солдаты копошились, вынося из полуразрушенного дома оружие.

Начинал моросить небольшой, еле ощутимый дождик, но об этом, стоящие под раскидистой лиственницей, два непримиримых врага могли только догадаться по глухим, приглушенным звукам удара капель о плотную крону дерева.

Воздух стал плотнее, влажнее, и нарастающий запах мокрой земли и хвои смешивался с едким запахом пороха, который, казалось, витал в воздухе этого проклятого леса. Другие лиственницы, что мрачными исполинами высились в этом лесу, а также каким-то чудом затесавшееся сюда одинокое оливковое дерево, непривычно для этих широт, тоже начинали поблескивать влагой, давая знать, что легкая изморось — это лишь предвестник.

Этот мелкий дождь мог в любой момент перерасти в такой ливень, что переговорщикам нужно было как можно быстрее решать свои вопросы и уходить с голой поляны, подальше от той небольшой, но очень грозной тучки, которая нависла над ними, словно приговор.

Полковник Осман-бей поморщился, его лицо исказила гримаса неприязни. Наступал самый неприятный момент: осмысление стоимости. Он очень любил проверять русские винтовки, любоваться их ровными, безупречными нарезами, которые казались идеальными, выверенными, а пули, похожие одна на другую, как две капли воды, были настоящим произведением искусства.