Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 35

А значит, тяжелые казенные рубли должны были пойти в камень и дерево: на возведение прочных учебных корпусов, наем учителей со всех губерний, строительство теплых жилых изб — первых прототипов будущих студенческих общежитий.

А ведь я прекрасно знал, что в Петербурге сейчас развернуто просто ошеломляющее по своим масштабам строительство. Железный немец Христофор Антонович Миних, находившийся сейчас по армейским делам в Малороссии, по-прежнему крепко держал в руках должность генерал-губернатора столицы. И он ни за что на свете не позволил бы снимать рабочих со своих казенных объектов, чтобы бросить их на возведение чьих-то там школ.

Но Маша справилась. Прямо сейчас, сквозь питерскую грязь и слякоть, на строительстве сразу одиннадцати учебных корпусов и просторных общежитий надрывались восемь артелей, каждая по нескольку десятков мастеров, к которым приданы еще от полсотни, до ста разнорабочих, неквалифицированных. Ну, или как мне всё ещё было привычнее их называть в уме — восемь строительных бригад. Сколочены они были из постоянно стекающихся в столицу иностранных мастеровых.

— Три артели из Могилёва, одна из Гомеля, — продолжала перечислять Маша, загибая пальцы. — Но это из Польши, государь, есть с других мест, много таких в последние месяцы. Ну Гомель… рядом с нами, с Россией.

Я невольно усмехнулся, услышав это трогательное географическое пояснение, слетевшее с прекрасных уст моей жены.

— Не утруждайся, любимая, я географию знаю, — мягко прервал я её. — Гомель — устаревшая крепость-город, незаслуженно не развивается, но на дорогах стоит и рядом дуба много, иного леса…

— Ты уже думаешь, что…

— Маша, даже со мной и без посторонних об этом думать забудь, но… все может быть… — задумчиво сказал я.

Мое недавнее путешествие через восточные земли Речи Посполитой оставило тяжелый осадок. Эти истерзанные территории я искренне, всем нутром считал своими. Русскими. Пока я не заикался об этом вслух на дипломатических приемах, но в тиши кабинетов уже безжалостно тормошил Тайную канцелярию, вбивая в головы подчиненных одну мысль: эти земли неизбежно будут принадлежать моей державе. Я говорил о будущем, далеком, мол, когда вовсе сгниет польская система управления.

Но думал я о куда как более близких перспективах. Пока нужно готовить почву, в том числе и через «мягкую силу». Те же рабочие, которые получат от России только хорошее, вернутся домой и расскажут, что тут жить неплохо. Ну а если продать свое жилье в Речи Посполитой, то можно купить даже в Петербурге комнату в многоквартирных домах, которые только-только начали строить, правда пока только в кирпично-деревянном исполнении со вторым этажом полностью из дерева. Но кирпичные заводы работают, еще один запускается в Кронштате, один в Петергофе.

Жилье будет, тем более, что столько строителей, да и «шальные» деньги, взятые от аферы, от конфиската, а уже и от добычи драгоценных металлов приходят средства. Много на войну идет, но двойной бюджет вполне справился. Вот на следующий год думать нужно…

Так что во время того самого путешествия, не столько я лично, сколько сопровождавшие меня доверенные люди, пустили слух по всем городам и весям. Мы передавали каждому встречному ремесленнику: собирайте пожитки, поезжайте в Россию. Встретим, не дадим с голоду пропасть, заработаете.

У нас кипят гигантские стройки, и за год честного труда можно заработать на годы жизни. Более того, мы гарантировали им немыслимый по тем временам «трансфер». Обещали организовать горячее питание в приграничных русских городах, а по специальному проездному письму, предъявленному нашему человеку в Смоленске, казна брала на себя все расходы по кормлению мастеровых на почтовых станциях вплоть до самой Москвы или Петербурга.

Нам катастрофически, до скрежета зубовного не хватало квалифицированных строительных рук. А поступать так, как делали в моей родной реальности — да и в этой тоже, до моего появления в этом времени, — я был категорически не намерен.

Я помнил эти жуткие исторические хроники, когда с насиженных мест безжалостно снимались целые деревни. Когда в промозглую неизвестность гнали не только крепких мужиков, но и надрывающихся от плача женщин, испуганных детей и немощных стариков. Когда их всех, словно скот, тысячами везли на грандиозные, утопающие в грязи стройки империи…

Да, теперь я знаю, что такое решение не было системным, что это такой вот «антикриз» выдали петровские чиновники, с его даже не согласия, а просто молчания. Не хватало нормальных работников, вот и получалось… Нет. Так поступать я не буду. Да и рабочих рук у нас уже куда больше, чем когда деревнями снимали людей.

В том числе и в этом заключалась моя главная, невидимая миру работа над кровавыми ошибками Петра Алексеевича, прозванного Великим. Да, я уже доподлинно знал, что миф о Петербурге, построенном «на костях», сильно преувеличен.

Сотнями тысяч цифры умерших на этих проклятых болотах не исчислялись. Но всё же, при таком гигантском скоплении подневольных людей, при неизбежных перебоях со снабжением продовольствием и полном отсутствии нормального теплого жилья, смертей было страшно много. Пусть и немногим больше, чем на любой другой масштабной стройке в той же «просвещенной» Европе — я ведь специально, с дотошностью следователя, узнавал эту статистику. Но разве может быть легче, что у нас чуть менее трагично, чем у них? Да пусть они там все… ну если желают. А мы своих людей ценить должны!

Но сейчас Петербург был уже отстроен, его центр, обезболочен, лес далеко отошел, места стали нахоженными и наезженными, не нужно сражаться с природой, что немало облегчает строительство. Много строек, много людей.

И теперь вокруг города мощно, как военная машина, разворачивалась программа продовольственной безопасности.

Зная Христофора Антоновича Миниха как человека железной воли, принципиального и исполнительного до жестокости, я выдвинул ему жесткое требование. Петербург должен был бесперебойно снабжаться всеми видами продовольствия, строительными материалами и всем необходимым для взрывного роста города. И действовать Миних был обязан на опережение.

Прямо сейчас вокруг столицы лихорадочно разрабатывались всевозможные сельскохозяйственные угодья. Да, это были далеко не самые лучшие, каменистые, порой песчаные, в целом скудные земли. Да, здесь царил порой катастрофически ужасный, гнилой климат. Но неприхотливые ячмень, рожь и овёс тут всё-таки росли. Картофель приживался со скрипом, неохотно, но его селекция и массовое выращивание только-только начались. И Меншикову благодарность что ли выписать? Его оранжереи и откровенные теплицы, в Ораниенбауме очень помогают селекции. Там теперь сразу три профессора работают…

Так что Благодаря всему этому, приезжие гастарбайтеры как минимум не голодали. Их стабильно и сытно кормили из казенных котлов. Между прочим, именно этот кусок горячего хлеба и мяса стал одним из тех важнейших факторов, которые магнитом тянули к нам строительные артели из голодающих соседних государств.

— А ещё у нас стали появляться… спасибо за твою помощь, Петя… настоящие шведские строители, французы… — продолжала радовать меня Мария Дмитриевна, и глаза её светились.

В этот момент мне в голову внезапно, как шальная пуля, влетела опасная мысль. Как бы ярко и красиво можно было прямо сейчас вознаградить все добродетели и эту самоотверженную работу моего негласного министра просвещения! Взять и провозгласить мою жену императрицей.

Но я тут же, с холодной испариной на лбу, прогнал эту мысль прочь. Точно не сейчас. Подобный поступок не то чтобы кардинально изменил конфигурацию внутриполитической арены, но эффект был бы разрушительным.

Вокруг Маши тут же, стервятниками, начали бы виться сотни льстецов. Они стали бы заискивать перед ней, плести интриги и выстраивать кровавые расклады на случай моей внезапной смерти. И это несмотря на тот железный закон о престолонаследии, который я лично утвердил, и который не подлежал изменению.