Абиссинец 1889. Том 2 (СИ) - Щербатых Сергей - Страница 25

— Андрей, чего это с тобой? Раны опять беспокоят?

— Никак нет, Степан Анисимович. Дело есть одно, я же тигренка к Юдинцеву пристроил, чтобы тот понаблюдал за ним. Проведать бы надо, как он там.

Крестный убрал рапорт в кожаную папку и вздохнул.

— Ох, Андрюха, неугомонный ты. Ну коли надо, ступай, а после прямиком домой. Отдыхать. На ногах вон еле стоишь.

— А вы как же?

— А я тут управлюсь. Еще с Денисом Ивановичем поговорить нужно. Пелагее скажи, чтоб не маялась. Все у меня хорошо.

У крыльца Юдинцева переминались две казачки, жены Лешки Орлова да Петьки Минюхина. Переживали за своих мужей и то и дело поглядывали в окна.

Дверь скрипнула. На пороге появился Роман Васильевич. По лицу было видно, что ночь у него выдалась жаркая, как и у всех в Лончаково. Рукава рубахи закатаны по локоть, на ткани засохли темные пятна крови.

— Роман Василич, батюшка… Как там наши-то? — сунулась к нему Орлова.

— Сказал же вам русским языком, по домам ступайте! Жить будут ваши мужья. Пули достал, раны зашил, дурманом опоил, чтоб мучений поменьше. Спят теперь. Чего под ногами путаться? К вечеру приходите, поглядим, как оно будет. Может, и отпущу.

Казачки повздыхали, но все же откланялись. Тут Юдинцев приметил меня. Усталость на его лице сменилась улыбкой.

— О, Громов… Я уж, грешным делом, думал, ты в тайгу сбежал, — хмыкнул он, вытирая руки о тряпицу. — За зверем своим пришел? Или за сметаной, что бабка Серафима тебе от Нюрки передала?

— Тьфу ты, точно, — я с досадой мотнул головой. — Роман Васильевич, не серчай. Сам знаешь, что этой ночью творилось.

— Да уж знаю. Почитай до утра Завьялова пользовал. Главное, что жив остался.

— Как Макар?

— Тяжелый. Крови больно много потерял, жар то подступает, то отпускает. Месяц ему лежать, не меньше.

— Главное, жить будет. Вот Мишке Звягину не свезло.

Юдинцев перекрестился. Мы помолчали. Потом он встрепенулся и глянул на меня:

— Добре, пути Господни неисповедимы. А жизнь продолжается, Андрей. Нечего лясы точить. Сметану твою я в ледник спустил. А котенка по-прежнему козьим молоком отпаиваю. Жрет твой оглоед за троих. Возьми-ка в сенях пустые крынки и дуй к бабке Серафиме. Надо еще молока козьего да яиц утиных, с десяток. Иначе мы этого проглота усатого не прокормим.

Фельдшер скрылся в сенях, а я двинулся к подворью бабки Серафимы. Толкнул приоткрытую калитку.

У колодца, спиной ко мне, стояла женщина. Она как раз вытаскивала ведро, перехватила дужку и, услышав скрип калитки, обернулась.

Я даже оторопел.

Никакая это была не Нюрка. Передо мной стояла статная казачка лет двадцати пяти. В строгих, правильных чертах лица было что-то притягательное, но вовсе не девчачий задор. Темные волосы аккуратно забраны под платок, только маленькая прядь выбилась у виска и норовила попасть в глаз. Руки у женщины были заняты. Поправить прядь она не могла, а потому смешно дунула снизу вверх, отгоняя ее в сторону. Я невольно улыбнулся.

Она поставила ведро на землю, выпрямилась и внимательно меня оглядела.

— Вам кого?

— Доброго здравия. Я Андрей Громов. Крестник Степана Анисимовича Кравцова.

— А… Тот самый Андрей. — Настороженность в ее взгляде пропала. — Слышала. Матушка говорила, что ты крынку из-под сметаны должен принести. Так чего встал? Проходи, чай не кусаюсь.

— Сметана ваша хороша, Анна… Не знаю, как вас по батюшке.

— Григорьевна я.

— Анна Григорьевна, крынка под сметану еще занята. Не успел всю осилить.

— Да уж, — вздохнула она. — Не до сметаны сейчас. Слышала, что на ваш курень ночью с Гнилого Лога нападали. Соседка сказала, будто вы там с десяток хунхузов…

— Да какой уж десяток, Анна Григорьевна. Столько их и не было. Я по делу. Бабка Серафима говорила, что на выпасе будет, а мне бы молочка козьего да утиных яиц немного.

Анна тяжело вздохнула.

— Какой сейчас выпас, Андрей. Серафима у Мишки Звягина. Вдове помочь пошла, поддержать надо. До самых похорон сказала с ней будет. Давай крынки, сейчас налью утрешнего.

— Рассчитаюсь чуть позже. Скажите, сколько буду должен.

Просить в долг было стыдно, но куда деваться? С деньгами надо что-то решать. Хунхузы обчистили, приварка пока на горизонте не видать, а сидеть у крестного на шее прихлебателем тоже не по мне.

— Добре, Андрей, яйца и молоко соберу сейчас. — Анна посмотрела мне прямо в глаза. — Но про деньги и не заикайся. Вы ночью станицу с одного края отстояли. Обожди здесь, я мигом.

Крынки она наполнила до краев. К ним добавила холщовый мешочек с яйцами. К Юдинцеву шел не спеша, чтобы не расплескать все по дороге.

В сени вошел тихо. Дверь в горницу была плотно закрыта. Из-за нее доносился приглушенный голос Романа Васильевича и чей-то стон. Мешать эскулапу не стоило. Я аккуратно поставил крынки с молоком и узелок с яйцами на широкую лавку, затем прошел дальше по коридору.

Дверь в чулан поддалась с едва слышным скрипом. Я заглянул внутрь и невольно улыбнулся. Юдинцев устроил в углу лежанку из старого овчинного тулупа. Рядом стояла неглубокая глиняная плошка с чистой водой.

Полосатый завозился на тулупе, услыхав мои шаги. Поднял голову, сонно моргнул. Потянул носом воздух раз, другой, оценивая запах. Узнал. Неуклюже перебирая лапами, выбрался со своей лежанки и, прихрамывая, засеменил ко мне.

Я опустился на корточки и бережно подхватил его на руки. Тигренок ткнулся влажным носом мне в шею, шумно посопел и вдруг заурчал.

В сенях я отыскал чистую деревянную миску. Разбил туда пару утиных яиц, плеснул козьего молока и быстро взболтал палочкой, как делал это Юдинцев.

Стоило поставить миску на пол, как звереныш накинулся на еду. Лакал жадно, окуная мордочку, отфыркивался, когда молоко попадало в нос. Сразу видно, бродяга немного оклемался. Силенки стали появляться.

Держать его безвылазно в чулане было жалко. Я закутал найденыша в холстину, вышел со двора Юдинцева и скоро добрался до ближайшего подлеска.

Там, среди густых кустов и папоротника, опустил тигренка на землю. Звереныш еще был неловок, то и дело спотыкался. Но стоило какой-нибудь пичуге вспорхнуть с ветки или крупному жуку зашуршать в листве, как он тут же припадал к земле, замирал и пытался красться. Охотничий дух в этой крохе мал-помалу просыпался.

Я сидел на поваленном дереве, смотрел на его возню и сам не заметил, как начал клевать носом. Пора было возвращаться. Крестный велел выспаться, и мой организм с ним был полностью согласен.

У дома Юдинцева я застал фельдшера на завалинке. Он привалился к бревенчатой стене, увидал меня и устало потер глаза.

— Нагулялись? — хрипло спросил эскулап, доставая кисет и разглядывая сверток, из которого торчала усатая морда.

— Ага, Роман Васильевич. Воздухом подышал, теперь дрыхнет.

Фельдшер скрутил самокрутку, чиркнул спичкой и выпустил облако сизого дыма.

— Послушай меня, Андрей. Молоко — это хорошо, конечно. Но зверь растет быстро. Не успеешь оглянуться, как мясом прикармливать придется.

— Да найду я мясо, — пожал я плечами, придерживая тигренка. — Обрезков каких-нибудь, свинины, требухи домашней.

— И думать забудь! — оборвал меня Роман Васильевич. — Накрепко запомни: ему нужна только дичь. Кабанятина, оленина, лосятина, на худой конец зайчатина.

— А разница какая? Мясо оно и есть мясо.

— Разница огромная. Дашь распробовать домашнюю скотину, он этот запах и вкус навсегда запомнит. Как в силу войдет, начнет на скот смотреть как на законную добычу. И не отучишь. Казаки его мигом на вилы поднимут и будут в своем праве. Это зверь, Андрей, а не дворовой кот. Уясни накрепко.

Я кивнул, потрепал сонного полосатого кутенка за ухом, перенес в чулан и уложил на тулуп. Потом забрал свою крынку с холодной сметаной, что дожидалась меня в леднике, и пошел к себе.

Солнце над Лончаково уже припекало, словно в июльский день у нас на Кубани. Только влажность здесь была выше, и воздух казался плотным, тяжелым.