Семь лун Маали Алмейды - Карунатилака Шехан - Страница 8

— Непрофессионализм.

— Большого босса?

— У тебя один «большой босс» на уме. Он что, тебе наливает?

— Я маленький человек, который делает грязную работу, — отвечает Котту. — Если бы я мог найти нормальную работу, нашел бы. Но кто же возьмет вора?

Котту печально приглаживает усы, Балал хрустит пальцами. Руки у него мускулистые: он годами рубит мясо. Щеки у Котту обвисли: он годами жует бетель.

— Вот и я говорю, — подхватывает Балал. — Надо работать нормально. А не в дикой спешке, как сейчас. Надо отрезать пальцы, выбивать зубы, превращать морды в кровавое месиво. Тогда тоже не опознают. А после этого их можно выбросить где угодно.

— Это не нормальная работа, — говорит себе под нос Водила.

— Ты вроде говорил, что придумал выход? — Котту похлопывает себя по пузу. — Холодильник на четвертом этаже и так битком. Туда не влезет.

— Может, порубим их на куски да где-нибудь закопаем?

— Не надоело тебе рыть ямы? Нож — не выход.

— Я профессиональный мясник. Но здесь платят лучше, чем на куриных фермах.

— Мистер Балал. Мистер Котту, — окликает Водила. — Я очень устал. Когда мы поедем домой?

Мусорщики не обращают на него внимания.

— Айя[22], а я говорю, что надо все делать правильно, — настаивает Балал. — Выпотрошил, пустил кровь, разрезал на куски, закопал. Каждый раз в новом месте.

— Почему бы просто не выбросить их в джунглях и чиркнуть спичкой?

— Где здесь джунгли, айя? В детском парке Сатуту Уяна?

— И что ты предлагаешь? В Бейре они не тонут. В Дияванне их вынесет на берег. На пляжах охрана. Костры без разрешения разводить нельзя.

— На Кроу-Айленд, где свалка.

— Там слишком много людей, которые как вороны.

— Я как-то ел ворону. — Водила улыбается одними губами. — На вкус как коза.

— Есть лесной заповедник Лабугама. Говорят, СОГ и ИМС закапывают там трупы слева, справа и посередине, — отвечает Котту.

— Туда просто так не попасть. Наверняка нужен пропуск, — замечает Балал.

— Я поговорю с большим боссом, — обещает Котту. — Законы должны соблюдать даже убийцы, нет?

— О'кей, вот что я придумал, — продолжает Балал, когда фургон встает в очередную пробку.

— Послушаем, — говорит Котту.

— Мы скормим их моим кошкам.

— Что?

Балал смеется пронзительно и невесело. Водила что-то бормочет себе под нос, Сена на пассажирском сиденье шепчет ему на ухо. Ты дрожишь у мешков с человечиной, подносишь к глазам фотоаппарат.

— Шучу, шучу. Но кошек у меня дома более чем достаточно. Есть даже кошка-рыболов, я нашел ее в сточной канаве. Она всегда голодна.

— Кошка-рыболов? Серьезно? — бросает Котту. — А чего не болотный крокодил? Не пантера из зоопарка?

Котту позволяет себе лишнего, и Балал это замечает.

— А зачем вам кошки? — спрашивает Водила, он уже не смеется, жмет на клаксон.

— Хороший побочный бизнес. Я продаю их китайцам.

— В китайское посольство? Не ври.

— Нет, айя. В китайские рестораны в Грандпассе[23]. Китайцы никогда не задают вопросов.

Они смеются, как ведьмаки, передают друг другу последнюю сигарету.

— Балал, ублюдок ты этакий. Водила, поехали в отель. Придется уж как-нибудь втиснуть их в холодильник.

— Еще кого-то сегодня ловим? — Водила не улыбается и не хмурится, словно его устроит любой ответ.

— Нет, малли. Мы лучше поспим, нет?

— Я никогда не сплю. — Водила глушит мотор.

Освети закоулки памяти[24]

Ты не помнишь, как пошел и заговорил или как тебя научили какать в горшок. А кто помнит? Ты не помнишь, как был в утробе, как вышел из нее, как лежал в инкубаторе. Или где был до этого.

Память приходит к тебе с телесными хворями. С насморком, болью, зудом, царапинами. Странно, ведь у тебя больше нет тела, хотя, быть может, гипнотизеры и правы, быть может, и боль, и наслаждение действительно существуют лишь в голове. Воспоминания приходят к тебе со вздохами, удушьем и расстройством желудка.

Это происходит всякий раз, как ты подносишь к глазам камеру. В ее стеклянном глазке мелькают проблески света, падающего на лица, теней, простирающихся по холмам, твоих фотографий, разбитых тобой объективов. Ты помнишь обрывки, ты возвращаешь себе куски.

Ты чувствуешь, как колет аппендикс, когда ты видишь Альберта Кабалану и Лакшми Алмейду на пляже Пасикуда, они держатся за руки накануне десятилетия сына. Тогда они еще играли в бадминтон в смешанных парах. Через несколько лет Берти уйдет, а Лаки привыкнет выпивать днем. Он еще не знает о болезни внутри, она не знает о тете Далрин.

Ты беззвучно щелкаешь Nikon 3 ST и видишь мужчину, с него сорвали одежду, избили его, смеющаяся толпа собирает дрова для костра. Из-за этого снимка тебе позвонила смуглая леди с большими губами. Пиковая дама, чье имя не вспоминается, как ты ни морщишься, как ни стонешь.

Ты нажимаешь на треснувшую кнопку и видишь неразорвавшийся пояс смертника, его хозяина убили «при попытке к бегству», ты сфотографировал его при свете свечи. У братской могилы в Сурияканде тебе не нужен был свет: заря золотила рисовые поля. Прищурясь, ты смотришь на трупы, протянувшиеся до горизонта, всюду мертвые дети, насколько хватает глаз. Перед казнью мальчишек заставили написать родителям предсмертные записки, будто они покончили с собой. С ними расправились за то, что они дразнили сына директора школы, а тот, как выяснилось, был знаком с одним полковником из СОГ.

Ты не помнишь, сколько раз изменял ДД, но стыдно тебе было только однажды. Ты не помнишь, как голосовал за Дж. Р… как потерял тринадцать лакхов за три минуты или как сообщил отцу то, что его сломило. Но ты знаешь, что все это делал.

Ты не помнишь Сену. Ни как вы познакомились, ни как ты попал на митинг, ни как попытался его поцеловать. Ты не помнишь, как умер. Как это случилось, кто был рядом. И почему ты предпочел бы этого не знать.

Может, тебя убили за то, что ты слишком хорошо выполнял свою работу, как многих журналистов и активистов за последние десять лет. А может, тебя прикончили из-за того, что ты издевался над тем, у чьего отца нашлись влиятельные знакомые. А может, ты свел счеты с жизнью, ведь ты уже пытался. Все сценарии правдоподобны.

Но главный убийца в этой безбожной вселенной — случайная комбинация игральных кубиков: это знает каждый игрок. Обычное невезение, какое бывает в этих вонючих джунглях. То, от чего не застрахован никто.

Камера полнится грязью. Ты встряхиваешь ее — а не надо бы — и дергаешь все, что висит у тебя на шее. Подносишь Nikon к лицу; в объективе уже не бурое. Там разбито стекло, расплываются краски. Ты видишь мертвых после обстрела в Килиноччи. Ты видишь искалеченную собаку, окровавленного мужчину, мать и дитя. Ты сделал этот снимок с крыши рушащегося здания, и по мере того, как ты смотришь на это, дыра в животе твоем ширится, вот она уже бьется у горла. Это отнюдь не самое страшное фото в твоей коробке, но по какой-то причине оно печалит тебя сильнее всего.

Ты возвращаешься к последнему воспоминанию. Ты в казино и поставил все фишки на черное.

— Эй! Куда ты?

Фургон застрял в пробке возле кладбища Борелла. Мусорщики-громилы уснули, Водила фальшиво мурлычет себе под нос ламбаду. Совсем как в оригинале.

— У меня работа, — говорит Сена. — И мне кажется, сэр зря отнимает у меня время.

— Что мне прикажешь делать?

Тебе не улыбается проторчать все семь лун в фургоне, битком набитом человечиной. Мусорные пакеты шуршат на ветру.

— Никто никого не может заставить. В том-то и дело.

Сена спрыгивает с крыши велорикши на автобус, а оттуда — на кладбищенскую ограду. Интересно, получится ли у меня выпрыгнуть из движущегося фургона, думаешь ты. Вообще-то так и умереть недолго.