Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 27

Я ответил на второй вибрации. Тишина в трубке была рабочая, его фирменная: он всегда пару секунд молчал, прежде чем начать, будто досматривал документ.

— Я же просил, — сказал он.

Ни здравствуйте, ни имени. По голосу — ровному, без металла — я не понял ничего, и это само по себе было плохим знаком: обычно у него в голосе читалась хотя бы усталость.

— Я работал по разводу. Вы сами сказали: это наше поле, туда не вмешиваетесь.

Пауза. Длинная, секунд на пять. Где-то у него там, на фоне, хлопнула дверца машины.

— Формально — да.

И снова пауза, и в этой второй паузе поместилось всё, что он думал про слово «формально», про моего адвоката, про семь замороженных сделок и про то, как теперь выглядит его «своё» на той автобазе.

— Больше так не делайте, — сказал Захаров и положил трубку.

Я посидел с телефоном в руке. За всё время нашего сотрудничества — с первой папки в парке Талалихина, через все передачи, ориентировки и загранпаспорт за пять дней — этот человек заканчивал разговор одним и тем же словом. Принято. Слово было казённое, неласковое, но оно означало: баланс сошёлся, работаем дальше. Сегодня «принято» не прозвучало.

В доме горел свет, на кухне двигалась тень — Лера что-то готовила, судя по решительности силуэта, воевала с духовкой. Я посидел в машине ещё минуту, выключил зажигание и пошёл в дом.

Воевала она, как выяснилось, с уткой. Утка сопротивлялась второй час и пока вела по очкам.

— Не подходи, — предупредила Лера, не оборачиваясь. Волосы у неё были подколоты карандашом, на щеке мука. — У нас с ней личное. В интернете написано «простой рецепт», Ген. Простой. Я шесть раз перечитала — что-то не сходится.

— Помощь предлагать можно?

— Нельзя. Можно налить мне вина и рассказать, почему у тебя лицо, как у моего аудитора в марте.

Я налил и рассказал разрешённую часть: поставщик мудрит, пришлось съездить в Подольск, договорились, но осадок остался. Про цех, про Гурьева у окна и про фамилию Крылова, лежащую в чужом кармане, рассказывать не стал. Осадок от этого меньше не делался, зато утка у Леры к десяти всё-таки сдалась, и по такому случаю мы съели её прямо на кухне, без сервировки, отламывая кто как может. И еще, на радость Леры, утка получилась действительно вкусной.

Уже ночью, лёжа в темноте, я досчитал неделю до конца. Ивана отбили в кредит: пятница, к которой он обещал поднять архив банкомата, прошла целиком, и от него за весь день ни звонка, ни строчки. Дроздова описали при понятых. Орлов показал мне кран, цех и осведомлённость. Захаров забрал своё «принято». Урожайная неделя, с обеих сторон бухгалтерии, и сальдо по ней явно ещё не подбито.

Бабушка позвонила в субботу, в девять, когда я допивал первый кофе и досматривал присланный ночью прайс от Русика. Прайс, к слову, оказался вменяемый, я даже перепроверил две позиции — не опечатка ли.

— Геночка. — В трубке что-то грохнуло, потом зашипело. — Погоди, я сковородку сниму… Алиса, тише сделай! Тише, я сказала! Вот же навязалась на мою голову. Ты слышишь меня?

— Слышу, бабуль. Вы с Алисой опять воюете?

— А как с ней не воевать, если она мне с утра романсы ставит? Я ей говорю: поставь Зыкину. Она ставит. А потом сама, без спросу — какой-то дыц-дыц. Говорит, вам может понравиться. Откуда она знает, что мне может понравиться? Она меня знает без году неделя!

Шипение в трубке прекратилось, сковородка была спасена. Я сидел с кружкой и слушал, как моя бабушка отчитывает колонку — сердито и обстоятельно, без малейшей надежды на исправление, потому что колонку, как и Маркиза, переубедить нельзя, можно только перетерпеть.

— У меня новости, — доложила она, навоевавшись. — «Анабель» распустилась, вся до последней шапки. Белая стоит, Геночка, как невеста, я вчера возле неё полчаса простояла. Соседки приходили смотреть. Люда фотографировала для своего этого… телефона. Так что передай Лерочке: пусть приезжает смотреть, пока не осыпалась. И смородина пошла, первая уже висит, тёмная. В июле поспеет, как я и говорила.

— Передам. Она и сама рвётся.

— Знаю, что рвётся, мы созванивались. — И тут бабушка набрала воздуху, и я понял, к чему мы всё это время шли. Гортензии были разминкой, и смородина тоже. — Максимушка. А сказал?

О главном она спрашивает одним словом. Длинный вопрос человеку есть куда обойти, а тут обходить нечего.

— Нет, бабуль. Не сказал.

Она помолчала. В трубке тикали её ходики, где-то мяукнул Маркиз, требуя своего. Она не вздохнула и ни слова не сказала мне про камень в сапоге. Просто молчала в трубку, а мне под этим её молчанием делалось хуже, чем было бы под любой проповедью.

— Ну, — сказала она наконец. — Тебе жить. Смородину-то приезжайте собирать. Вдвоём.

И перевела разговор на кабачки. Кабачков в этом году уродилось столько, что она грозилась выдавать их гостям принудительно, в багажник, не спрашивая. Ещё минуты три я слушал про Люду, которая заходила «просто так» уже дважды за неделю и оба раза интересовалась, когда приедут «мальчики из сервиса» — бабушка произнесла это с интонацией сводни, вышедшей на пенсию, но не бросившей практику, — и про то, что Маркиз поймал крота и принёс его на крыльцо, гордый, как министр. Обычный её отчёт, летний, урожайный. Я слушал бы его ещё час.

После звонка я ещё посидел с остывшим кофе. Суббота стояла за окном во всей красе, Лера спала, в доме было тихо. «Тебе жить» в бабушкином исполнении значило не разрешение, а прогноз, и прогноз не из благоприятных. Хуже всего, что спорить было не с чем: врал я Лере уже вторую сотню дней, и каждая новая ложь ложилась на предыдущие ровно, без зазоров, как хороший каменщик кладёт стену. Мастерство росло. Гордиться им не получалось.

Заодно я в третий раз за утро проверил телефон, хотя знал, что там пусто. Пятница прошла. Иван обещал к концу недели поднять архив банкомата, того самого, что смотрит на парковку через дорогу, — конец недели наступил и кончился, а от Ивана ни звонка, ни строчки.

Читалась эта тишина двояко, и оба чтения мне не нравились. Может, на записи ничего не нашлось, и тогда мне попросту нечего сообщать. А может, нашлось — и тогда со мной готовятся разговаривать уже не в кафе с самсой. Люди этой профессии не звонят с плохими новостями, они с ними приезжают.

Потом я открыл страницу фонда. Публичную отчётность, раздел поступлений — я лазил туда каждый день с середины недели, примерно с тем же чувством, с каким в прошлой жизни открывал утренние котировки. Раздел был пуст. Двенадцать дней Шерпа истекли ещё в среду, конверт по всем срокам давно должен был лежать на чьём-то столе в Сити, а фонд молчал так же ровно, как Иван.

Два молчания за одно утро, и ни одного я расшифровать не мог.

В сервис я поехал к полудню — суббота у нас рабочая — и попал на маленький праздник, о котором никто не объявлял.

У мойки, на перевёрнутом ящике, стоял торт. Магазинный, с кремовыми розами, уже початый. Вокруг топтались Мишка, Дима и Никита, у всех троих в руках были одноразовые вилки, а у Никиты поверх вилки — лицо человека, который прыгнул с вышки и уже понял, что вода есть.

— О, шеф! — Мишка замахал вилкой. — Идите сюда! У нас тут событие. Никитос проставляется. Первая зарплата!

— Она вчера ещё была, — уточнил Дима. — Он до сегодня решался.

Никита покраснел и положил мне кусок — с той старательной точностью, с какой он теперь делал всё, от протирки стёкол до нарезки торта. Я взял тарелку и спросил, как положено спрашивать в таких случаях:

— Ну и куда первую?

— Долг закрыл. Треть. — Он сказал это, глядя не на меня, а в торт, но спина у него при этих словах выпрямилась сама. — По графику если, то к сентябрю всё закрою. Я посчитал. А это вот… — он кивнул на торт, — это с остатка. Мамке ещё цветы взял. Она сначала ругалась, что трачу, а потом ревела. Женщины, короче.

— Женщины, — солидно подтвердил Мишка, которому было до совершеннолетия еще ого-го сколько и который в женщинах понимал, как я в балете.