Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 24

Комиссия проголосовала два против одного. Я принял заказ.

Пассажиром оказался инженер с завода, командированный на переговоры, при нём два чемоданоподобных кейса с образцами — что-то по контрольно-измерительной части, он вёз это добро заказчику и заметно волновался. Всю дорогу он репетировал вполголоса, шевеля губами, и фон у него стоял лимонный, мелко-пузыристый, экзаменационный. Перед Окружной он один раз спросил меня, не знаю ли я, строгие ли там пропуска, и я честно ответил, что пропуска там — самое доброе, что с ним сегодня случится. Он не понял, но кивнул.

К точке высадки мы подкатили в самом начале седьмого. Та же плитка, тот же навес, у бордюра всё так же кто-то кого-то ждал с шофёром. Я открыл багажник и взялся за первый кейс.

Кейс весил килограммов пятнадцать, инженер суетился рядом, пытаясь помочь и мешая, — и в этот момент стеклянные двери разъехались и выдали на тротуар двоих.

Я узнал их разом, как узнают воду, в которой тонул.

Артур шёл первым, на полшага впереди, в летнем сером костюме. Марго — за ним, и даже походка у неё была та же: экономная, по прямой, ничего лишнего. Они прошли метров пять от дверей и встали у края тротуара, лицом друг к другу, продолжая разговор, начатый где-то там, за стеклом.

До них было метров двенадцать.

Тело среагировало раньше всяких решений: я согнулся обратно к багажнику и стал очень занятым человеком. Во рту, знакомой волной, поднялся металл — мой собственный, родной, почти годичной выдержки. «Не смотри в упор, — сказал Макс изнутри, спокойно, как диспетчер. — Работай багажником. Ты мебель. Мебель не смотрят».

Мебель. Я перехватил кейс, поставил его на тротуар с максимальной обстоятельностью и полез за вторым. Руки работали сами, а голова тем временем провела короткое совещание по безопасности, и итоги были плохие. У службы безопасности этого дома есть моё лицо — Иван раздавал мои фотографии не из личного альбома. Я стоял у парадного входа их конторы, в двенадцати метрах от их первых лиц, и каждая секунда этого стояния была лишней. По уму следовало отдать инженеру его кейсы и уехать немедленно, не разгибаясь.

Я остался. Храбрость тут ни при чём — жадность, обыкновенная жадность разведчика. Такой дистанции у меня не будет больше никогда, а информация с этой дистанции стоила дороже всего, что я заработал за месяц. И я тянул время, как умеют тянуть его только водители: поправил кейс, которому ничего не грозило, и проверил на нём ремешок, которого не было. Потом присел завязать шнурок — шнурок, надо отдать ему должное, действительно развязался, у судьбы сегодня было хорошее настроение. Инженер побежал за тележкой, и это подарило мне ещё полминуты законного стояния.

Читать на двенадцати метрах — занятие на самой границе возможного. Сигнал шёл рваный, глухой, как радио через два бетонных дома: никаких подробностей, только крупные пятна. Но и крупных пятен хватило.

Между ними двумя не было тепла. Вот вообще, ни полоски. Там, где у людей, что-то делящих, обычно тлеет хоть старая привязанность, хоть общая усталость, у этих стояла та же ржавчина пополам с болотом, что я видел в машине в первой поездке, только гуще. Тогда я смотрел на эту трещину с одной стороны. Теперь видел с обеих: она была сквозная.

Марго держала свой серый расчерченный фон, бумажный, со вкусом канцелярского клея. Список. Она приехала по списку и сейчас, судя по всему, закрывала очередной пункт — стояла прямо и говорила коротко, без единого жеста. С бывшими возлюбленными так не разговаривают, с врагами, пожалуй, тоже. Такой тон приберегают для должников.

А вот Артур меня удивил, и удивил сильно. От него несло страхом. Не тем застарелым, слежавшимся страхом, который люди носят годами и уже не замечают, а свежим, влажным и со стеклянным привкусом по кромке. Такой страх бывает у человека, которому плохие новости привезли на этой неделе, и он ещё не успел построить вокруг них ни одной стены. Я знал Артура Каспаряна двадцать лет. Я видел его на разборках в двухтысячных, на маржин-коллах и под двумя обысками. Он умел бояться внутрь, не наружу — это качество я в нём когда-то ценил. Сейчас страх стоял на нём, как испарина, и он не справлялся.

Что у тебя случилось на этой неделе, Арчи? Что тебе привезли — не письмо ли, случаем, на красивой непальской бумаге?

Дочитать мне не дали. Разговор у них кончился: Марго развернулась — я увидел это периферией, спиной, всем, чем видит мебель, — и пошла к чёрному седану, ждавшему у бордюра. И уже на ходу, через плечо, не понижая голоса — а голос она повысила ещё на предыдущей фразе, и было в этом что-то настолько не её, что у меня свело лопатки, — бросила:

— Значит, до пятнадцатого.

Хлопнула дверь. Седан снялся с места мягко, как отчаливают дорогие машины, и ушёл в сторону моста.

Женщина, которую я четыре года наблюдал вблизи, не повышала голоса никогда. Ни на прислугу, ни на портовых чиновников, мурыживших её багаж. Голос на улице, при водителе, при швейцаре — это была не оплошность. Ей стало всё равно, кто слышит. Люди перестают беречь декорации, когда решают, что спектакль скоро закроется.

Артур остался стоять у кромки тротуара один. И вот эти несколько секунд, пока он думал, что его никто не видит, были самым громким, что я прочитал за день. Страх стоял на нём в полный рост, голый, без пиджака. Потом кто-то вышел из дверей, и Артур собрался — секунда, и на лице опять сидел хозяин холдинга, чуть усталый, в летнем сером. Он ушёл внутрь, двери съели его, как умеют.

— Спасибо вам огромное! — Инженер вернулся с тележкой, сгрузил кейсы, полез жать мне руку. — Вы извините, что я дёрганый, переговоры важные…

— Да ничего, — сказал я. — Удачи вам с образцами.

Он покатил свою тележку к стеклянным дверям, счастливый и лимонный, а я сел за руль и выехал с площади, соблюдая все знаки, какие есть, и парочку несуществующих. Через два квартала я свернул в карман у набережной, заглушил мотор и некоторое время просто сидел. Металл во рту сходил медленно, как сходит вода с затопленного луга. Руки я положил на колени и какое-то время просто посидел.

Потом достал телефон и открыл заметки — ту папку, у которой не было названия, потому что называть её было бы лишним. Там уже лежало «на нас» из первой поездки. Теперь рядом легло «до пятнадцатого».

Пятнадцатое. Число без месяца, но с интонацией. Произнесено как дедлайн, на повышенных, человеку, который боится чего-то свежего. Между «надеюсь, найдёшь на нас время» и «значит, до пятнадцатого» прошло полторы недели, и за эти полторы недели их общий фон прогнил ещё на пару тонов. Что у них истекает пятнадцатого — я не знал. Знал одно: у людей, которые убили меня, появился общий календарь с датами, и в этом календаре что-то горело. Горите, дорогие мои. Я даже дуну.

Домой я ехал по полупустой окружной, и голова, несмотря на гул в висках, работала ясно и зло. День выдался урожайный, и урожай следовало разложить по амбарам. Дроздова описали — раз. Документ полежал на столе, и мимо него прошла Инга — два. Анна Игоревна дала десять дней — три. Марго назначила Артуру пятнадцатое, Артур боится свежим страхом — четыре, и это четвёртое было самым интересным, потому что пахло оно моим письмом.

У ворот посёлка я притормозил, пропуская охранника с фонарём, и в этот момент телефон завибрировал. Толян. Я включил громкую.

«Шеф, привет. Короче, по запчастям. С клиентом все решили, крузак починили. Но сегодня пришла машина от поставщика — и опять косяк: из шести позиций четыре, двух нет, и нет как раз тех, что горит. Я им звонил, у них там голос уже другой отвечает, тоже вежливый. Это уже не логистика, шеф. Это система. Два раза подряд так не промахиваются».

Я сидел перед открытыми воротами, смотрел на жёлтые окна дома, где меня ждали, и думал, что Толян, не зная того, только что сформулировал главный закон обеих моих жизней.

Два раза подряд так не промахиваются. Промахиваются один раз. Дальше — это уже прицел.

Орлову я позвонил в пятницу, в девять утра, из бокса — стоя перед стеллажом, где полагалось лежать двум амортизаторам и комплекту колодок и где вместо них лежала пыль. Толян топтался рядом и делал вид, что проверяет накладные. На самом деле он ждал, начну ли я ругаться.