Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 2

— Ты и так мне на всю жизнь вперёд должен, — сказала Марго ровным, почти скучным тоном. — Короче, скоро буду.

И положила трубку. Не бросила — положила, аккуратно, экраном вниз, на колено. Посмотрела в окно ещё секунду.

— Козёл, — произнесла она тихо, в стекло, самой себе.

И на этот один вдох, пока она смотрела в стекло, под всеми её слоями — под фиолетовой скукой, под ржавчиной, под серым расписанием — мелькнуло то, чему я не нашёл места в её палитре. Синее, но не сапфир, а застиранное, выцветшее, как больничная штора. И вкус на языке — остывший чай с холодком валидола. Тоска? Сожаление? У Марго?

Интерфейс показывает что, но не почему — это правило я выучил давно и дорого. О чём тоскует женщина, у которой всё посчитано на всю жизнь вперёд? Сломала ноготь? Опоздала на Сардинию? Или там, на дне, лежит что-то покрупнее ногтя? Версию «сожалеет обо мне» я отмёл сразу — не льсти себе, Максим Петрович, по тебе там даже штора не колыхнулась. Но нота была. Я убрал её в ту же папку, где уже лежало «на нас», и папка эта нравилась мне всё меньше.

А Марго снова уткнулась в телефон, и застиранное синее ушло на глубину, как и не было.

Вот так номер, подумал я. Вот так номер, дорогие радиослушатели.

Я держал полосу, обгонял автобус, а внутри у меня работал целый аналитический отдел, все смены разом. «Ты мне на всю жизнь вперёд должен». Всю. Жизнь. Вперёд. Такими словами не расплачиваются за подаренную сумочку и не попрекают пропущенным ужином. Такая формула означает: я сделала для тебя нечто настолько большое, что расчёт между нами закрыт навсегда, и должником остаёшься ты. Что она могла сделать для Артура Каспаряна такого масштаба?

Ответ сидел во мне самом. Точнее, ответ сидел на заднем сиденье моей машины и листал сторис. Она убрала меня. Может, придумал всё Артур — скорее всего Артур, у Марго фантазия работала в пределах каталога «Прада». Но исполнила она. Руки на баллоне были её. Последнюю ноту взяла она, чисто, без фальши, и теперь предъявляла гонорарный счёт: на всю жизнь вперёд.

А интерфейс показывал самое интересное. Ржавое раздражение схлынуло быстро, за минуту, и болотная неприязнь ушла на дно. А сверху затянуло другим — я такого цвета у неё ещё не видел и вообще мало у кого видел. Серое, расчерченное, со вкусом бумаги. Не эмоция, а расписание. Так фонят люди, которые составили план по пунктам и мысленно двигаются по нему: пункт три выполнен, переходим к четвёртому. У бухгалтеров такое бывает перед сдачей отчёта. У Марго это выглядело жутко, потому что я знал, как выглядит её пункт, доведённый до конца. Я сам был таким пунктом.

Она приехала не скандалить, понял я. Скандал — это ржавое, это она уже отработала в трубку. Она приехала работать. По списку.

У Сити мы были в шестом часу, стекло плавило солнце, башни стояли в жарком мареве. Она подняла голову от телефона второй раз за поездку — на подъезде, оценила из окна башню «Федерация», как оценивают витрину, и бросила:

— Вот здесь, у входа.

Я подкатил к точке высадки, встал. Под навесом входа курили двое в костюмах, у бордюра ждал кого-то «Майбах» с шофёром — шофёр протирал зеркало салфеткой, не спеша, со значением. Год назад в этом муравейнике у меня было два этажа офисов и переговорная с видом на реку. Интересно, кто в ней сейчас сидит и знает ли он, что кресло у окна скрипит, если откинуться больше чем на треть.

Она уже собирала себя: телефон в сумочку, очки с макушки на нос, ремешок на плечо. Дверь открыла сама, до половины, потом приостановилась. На секунду мне показалось — сейчас обернётся. Что-то скажет. Но нет.

Она обернулась ровно настолько, чтобы не зацепиться сумочкой за ремень безопасности. Вышла. Каблуки простучали по плитке, стеклянные двери разъехались и съели её вместе со шлейфом духов. Дверь машины осталась открытой наполовину — закрывать за собой такие люди не приучены, для этого существуют другие люди.

Я перегнулся, дотянул дверь. Посидел.

Приложение мигнуло: поездка завершена, оцените пассажира. Пять звёзд, четыре, одна. Палец повисел над экраном. Хотелось написать в комментарии что-нибудь честное. «Аккуратная, не мусорит, один раз убила. Рекомендую». Я поставил пять звёзд и закрыл приложение. Водитель обязан быть вежливым, в конце концов у неё безупречная оценка поездок. У меня, кстати, тоже. Два профессионала.

Смех кончился быстро, потому что салон стоял полный. Её эхо висело в воздухе — фиолетовая муть, ржавые ошмётки от звонка и это серое, расчерченное, бумажное. Полчаса будет выветриваться, если не больше. Я опустил все четыре стекла, выехал с парковки Сити и погнал по набережной, продувая машину, как продувают лёгкие после дурного погружения. Ветер трепал визитки на торпеде. На третьем километре стало можно дышать.

Я свернул в первый попавшийся карман, заглушил мотор и позволил рукам дрожать. Они честно этим воспользовались, минуты полторы. Потом я купил в ларьке воды, выпил половину бутылки, а вторую вылил на ладони и умылся, как умывался когда-то после гаражных смен. Мужик в ларьке посмотрел с пониманием: жара.

Теперь можно было думать, и я стал думать.

Вопрос номер один: почему она здесь. Марго не летала в Москву в июне по доброй воле — в июне у неё Сардиния, это как восход солнца, явление календарное. Значит, привело дело, которое не решается с Сардинии. Какое дело у неё могло появиться в последние недели, я знал лучше всех в этом городе: экспертиза. Письма Викторова признаны подлинными, суд завернул ускоренное признание умершим. Пока Викторов числился мёртвым, у Марго всё было посчитано: статус безутешной, юристы, доля, наследственные ожидания — не знаю, что они там с Артуром друг другу наобещали, но что-то наобещали точно, под это и работала вся схема. А теперь Викторов взял и ожил. На бумаге, из Катманду, но ожил. И вся её бухгалтерия поехала. Ей стало страшно за гонорар — «на всю жизнь вперёд» превращалось в «до пересмотра дела». С таким не сидят у моря. С таким летят и трясут должника лично.

Получалось, что её сюда привёз я. Своей рукой, пером по непальской бумаге. Я выманил её из-за моря, как выманивают щуку на живца, только живцом был мой собственный труп. От этой конструкции хотелось выпить, и я допил воду.

Отдельной строкой легло её «на нас». Надеюсь, хоть вечером найдёшь на нас время. Множественное число у Марго никогда не было оговоркой — она слова взвешивала, как ювелир камушки. «Мы» могло означать её с юристом. Могло — её с кем-то, кого Артуру предъявляют как аргумент. А могло такое, о чём думать не хотелось совсем, и я запретил себе гадать. Гадание — занятие для тех, у кого нет способов узнать. У меня способы появятся: женщина её калибра не умеет жить в городе незаметно, через неделю она всплывёт в светской хронике, на открытии чего-нибудь, рядом с кем-нибудь. Хроника расскажет больше любой наружки, и читать её будут тысячи людей, я в этой толпе неразличим. Проверено на фонде.

Следить за ней самому — нельзя, эту мысль я придушил на взлёте. Одна случайная встреча — судьба, юмор, бывает. Вторая — уже закономерность, а закономерности в окружении Каспаряна изучает целая служба с хорошим бюджетом. Мне с этой службой на одной шахматной доске тесно и так.

Вопрос номер два: Захаров. По уму, по всем правилам сотрудничества, следовало набрать его и доложить: в Москву прилетела Маргарита такая-то, ближний круг Каспаряна, была замечена, вела разговор, из которого следует то-то. Ценнейшая информация для человека, который копает под Артура.

И этого делать было нельзя.

Я прокрутил разговор, который состоялся бы. Захаров, сухо: откуда сведения? Возил её, говорю. Допустим, совпадение, у судьбы бывает юмор. А дальше: откуда серпуховский таксист знает её в лицо? Откуда таксист знает, что она — ближний круг? Откуда таксист понял смысл подслушанного разговора, если там не звучало ни одной фамилии? На каждый вопрос у меня был только один честный ответ, и этот ответ ломал всё. Знание без объяснимого источника — не подарок, а улика. Против источника. Захаров не дурак, Захаров складывает. Странности таксиста Петрова у него и так лежат в отдельной папочке, я эту папочку почти видел. Нести туда ещё и Марго своими руками — увольте.