Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 13

— Да, слушай. — Толян стянул перчатки и махнул в сторону забора, на пустой пятачок у въезда. — Вчера тут мужик стоял. Я думал, из надзора какого. Кран заводили — он смотрел. Постоял минут двадцать, руки в карманах. И не сказал ни слова. Потом развернулся и ушёл. Тут же поле проходное, ходят кто хочет.

Постоял и не сказал ни слова. Вот на этой связке меня и выключило из разговора.

Толян ещё продолжал про подвесы, а я уже стоял не у ангара. Я стоял в приёмной «АвтоЛайна» в Подольске, в день, когда отец подписывал бумаги. Переговорная за стеклом, длинный стол, вода в бутылках с этикеткой сети, блокноты с логотипом, юристы Орлова со своими правками через слово. А в самой приёмной, у окна, спиной к простенку, стоял человек. Четыре мягких кресла для ожидающих стояли вдоль стены — он простоял всё подписание на ногах. Секретарша дважды предложила ему сесть, и оба раза он то ли не услышал, то ли не счёл нужным услышать. К столу не подходил, здоровался кивком куда-то мимо людей. Один раз Андрей о чём-то его спросил, и он, прежде чем ответить, переспросил последними двумя словами вопроса, дословно. На выходе он открыл нам дверь, глядя поверх голов, и я скользнул по нему взглядом и убрал в папку «мебель».

Вот эта мебель и лежала теперь у меня в телефоне, снятая с крыши весовой на ночной автобазе.

Память, раз уж соизволила открыться, выдала его целиком. Под шестьдесят. Невысокий, широкий в кости, шея борца — воротник рубашки такой шее не указ. Седой ёжик в полсантиметра. Переносица приплюснута старым переломом и срослась чуть вбок. Тёмная ветровка при тёплой погоде, и обе руки в карманах, всё время, будто он их там хранит. Стоял вполоборота к залу и ни разу не оказался ни в центре помещения, ни напротив окна. Тогда я счёл это чудачеством. Теперь я видел ремесло: человек всю жизнь выбирает точку, с которой он будет казаться мебелью.

Фамилии я не знал, а работать с безымянными неудобно. Я завёл ему в голове папку и подписал: «Ветровка». С Андреем перепутать его не вышло бы и ночью. Андрей — это кабинет, таблицы, доклад по форме. Ветровка — поле. В моей голове они встали на разные полки сразу и, чувствую, надолго.

— Шеф? — Толян смотрел на меня с сомнением. — Завис. Я про подвесы говорю.

— Подвесы бери усиленные, — сказал я. — Дай мне минут двадцать, звонок сделаю.

В машину я сел, чтобы не стоять столбом у него на глазах. Сел и начал собирать конструкцию.

Первая версия развалилась быстрее, чем я её достроил. Дроздов нанял через Орлова человека копать под меня? Ерунда. Орлов людей в аренду не сдаёт, у него контора, а не бюро добрых услуг. И калибр другой: Ветровку такого класса не гоняют пугать таксиста с гаражами.

Вторая версия сошлась вся и сразу, как хорошая проводка в балансе. Орлов пришёл к Дроздову за покупками. Дроздов на этих ночных встречах — товар. Разваливающийся сервисный бизнес в приличном районе, который надо срочно и тихо кому-то отдать, пока суд не разрезал его пополам. Ночная промзона — потому что сделку такого сорта днём не показывают даже родне. Сходилось и по календарю: предварительное заседание Дроздов проиграл, тридцать пять процентов повисли над его бизнесом топором, а человек он торопливый. И дерматиновая книжка сюда же: старые телефоны, по которым звонят, когда всё горит.

Третий вывод пришёл последним и лёг холоднее остальных. Человек конторы, которая с зимы методично щупает меня — гаражи, деньги, покровители, «источник не найден», — сел за один стол с человеком, который ненавидит меня лично и знает про меня всё, что вообще можно накопать. У Дроздова ведь, кроме подъёмников, есть ещё один актив на продажу. Я. Со всей историей, с камерами, с московским адвокатом и с папкой накопленных обид.

— Мои две войны только что стали одной, — сказал я вслух пустой машине.

Машина не возразила. Через какое-то время я обнаружил, что сижу с ключом в замке и не завожу. Глянул на часы — двадцать минут просидел. Хорош стратег: противники объединяют капиталы, а он греет ключ ладонью. Я завёл мотор и набрал Ройтмана.

Ройтман взял на третьем гудке. Суббота, утро — а он в конторе, и я бы сильно удивился обратному. По моим наблюдениям, выходные у этого человека случались раз в четыре года, високосными, и то по недосмотру канцелярии.

— Геннадий. Слушаю вас.

— Герман Аркадьевич, задача. Без предыстории, предысторию потом. Посмотрите свежие движения по «Драйв-Сервису». Не отчётность — имущество. Всё, что шевелилось за последние две недели.

— Так. — В трубке щёлкнул колпачок ручки. Любую задачу Ройтман начинал с того, что записывал её от руки, я это выучил ещё зимой. — Формулирую для себя: регистрационные действия, обременения, переходы прав. Два часа, Геннадий.

Два часа я убил в сервисе: принял «Гранту» на диагностику, помог Толяну прикинуть раскладку подвесов, трижды посмотрел на телефон без всякого повода. Перезвонил Ройтман через час пятьдесят, и уже по первым словам стало ясно, что сегодня без разминки. Обычно он открывает разговор отточенной шпилькой в чей-нибудь адрес. Тут открыл делом.

— Записывайте. Или просто слушайте, я по пунктам. Первое. За девять дней «Драйв-Сервис» подал документы на переход прав по семи позициям. Два подъёмника, стенд развал-схождения, эвакуатор, переуступка аренды по двум боксам. И седьмая позиция, ради которой я вам звоню сегодня, а не в понедельник, — производственная база.

— База целиком?

— Целиком, с землёй. Второе. Покупатель — общество из Подольского района. К «АвтоЛайну» на бумаге отношения не имеет, история чистая, деньги, судя по всему, живые. Цена вопроса — процентов сорок от честной оценки. Третье, и здесь прошу особого внимания. — В трубке зашуршала бумага. — Представителем продавца по доверенности во всех переоформлениях идёт один человек. Кожин Валентин Борисович. Серпуховский юрист на покое. Дроздову он вёл бумаги с середины двухтысячных, потом отошёл, консультировал по старой памяти. Доверенность выдана через три дня после предварительного заседания. Того, которое ваш депутат проиграл.

— Он выводит имущество из-под раздела.

— Разумеется. Только смотрите глубже, Геннадий. Долю ему не спасти: доля нажита в браке, без согласия Елены Викторовны он её не продаст, это азбука семейного права. Значит, спасают не долю. Спасают содержимое. Пустое ООО с тридцатью пятью процентами Елены Викторовны — это, простите, сертификат на право владеть дыркой от бублика.

— Почему покупатель настоящий? Переписал бы на своих, дешевле вышло бы.

— Мог бы. На племянника, на водителя. Только по его художествам с отчётностью скоро прилетят доначисления, а взыскание по доначислениям дотянется и до племянника, и до племянникова гаража. Ему нужен чужой человек с чужими деньгами. Отдать за сорок процентов, взять живые деньги и спать спокойно. Некрасиво, зато грамотно. Я бы даже сказал — узнаю руку. Кожин такие вещи проворачивал, что могут пособием быть для подобных схем.

Я слушал и держал перед глазами третий кадр Анны Игоревны. Раскрытая записная книжка в потёртом дерматине, палец на странице. Мы гадали, кто и как дожимает Дроздова, кто на него вышел, чьи это люди. А никто его не дожимал. Доверенность Кожина отвечала на вопрос исчерпывающе: инициатива шла от самого Дроздова. Его собственный старый юрист посмотрел на итоги предварительного заседания, полистал дерматиновую книжку и подсказал, кому в области звонят владельцы горящих сервисов. Дроздов сам принёс себя на весовую. Взвесьте, заверните.

— Что делаем, Герман Аркадьевич?

— Уже делаю, перечисляю по пунктам. Первое: ходатайство об обеспечительных мерах в деле о разделе. Запрет регистрационных действий по всему имуществу «Драйв-Сервиса». Второе: уведомление в регистрирующий орган, уйдёт сегодня, хотя вес у него до судебного определения скромный. Третье: оценку долей Елены Викторовны довожу в приоритетном порядке. Тридцать пять процентов должны стоять на бумаге с цифрой, а не с многоточием. Теперь арифметика, и она мне не нравится. Их заявления поданы в пятницу вечером. Срок регистрации пошёл. Суд примет моё ходатайство в понедельник с открытия канцелярии, рассмотрит — хорошо, если к вечеру. Мы с вами больше не в праве, Геннадий. Мы в лёгкой атлетике. Кто первый добежит — их регистрация или моё определение. Разница между победой и поражением — часов восемнадцать.