Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 11

Фраза не понадобилась.

Алишер Каримович пожал ей руку, начал отвечать что-то положенное — и остановился на середине слова. Повернул голову. Ноздри у него шевельнулись, как у человека, поймавшего в чужом городе запах из собственного детства. Он извинился коротким наклоном головы и пошёл не в дом. Он пошёл во двор, на дым, к очагу, и пятеро развернулись за ним, как вагоны за локомотивом.

У казана он остановился и осмотрел хозяйство. Треногу. Прогоревшие дрова, подгребённые к центру. Полотенце поверх крышки. Стол с ножами и доской, на котором я не успел прибраться. Потом посмотрел на меня — я как раз стоял с шумовкой, в рубашке с закатанными рукавами и с ожогом на предплечье, полученным ещё на луке.

— Сами? — спросил он.

— Сам.

Он не сказал на это ничего. Отошёл к столу — мы накрыли во дворе, под навесом: лепёшки, помидоры с луком без всякого масла, зелень горой, два чайника — и сел так, чтобы видеть казан. Периметр рассадился по какой-то своей схеме, и я отметил, что человек с папкой оказался дальше всех от старшего. Что это значит, я оценил позже.

Раскладывал я тоже сам. Не помощник, не человек из ресторана — хозяин. Рис горкой, морковь с нутом сверху, мясо разобрал на волокна, барбарис по верху. Самую крупную головку чеснока, разомлевшую до состояния масла, положил на тарелку старшему.

И дальше случились четыре секунды, которые я прожил как четыре минуты.

Интерфейс не помогал совершенно. У всех шестерых стоял плотный бархат без единой прорехи — ни искры наружу, ни трещины или хотя бы какой-то подсказки. Эти люди держали эмоции, как хороший термос держит чай, и по бархату читалось только одно — они умеют ждать сколько потребуется. Впервые за очень долгое время я стоял перед людьми без единого нечестного преимущества. Как все. С шумовкой в руке и мокрой спиной.

Алишер Каримович взял ложку. Попробовал. Посмотрел куда-то в середину стола, поверх чайника.

Раз. Два. Три. Четыре.

У меня свело пальцы на черенке шумовки, и я заставил себя разжать их по одному.

Потом он кивнул. Один раз, на сантиметр. И сказал негромко, не мне и не Лере, а куда-то в стол, то есть всем сразу:

— Дом, где гостю готовят сами, — богатый дом. Деньги я и в Ташкенте видел.

Периметр ожил, задвигался, потянулся к тарелкам, заговорил по-своему, засмеялся. Лера выдохнула. Я услышал это через весь стол, без всякого интерфейса.

Дальше вечер поехал сам, без расписания. О делах не говорили вовсе — говорили о людях, и это, как я понимаю теперь, и были дела, просто в правильной валюте. Алишер Каримович рассказал про отца, который сорок лет возил хлопок на «ЗИЛе» по всей долине и научил его двум вещам: машину нельзя торопить и гостя нельзя торопить, а всё прочее приложится само. Спросил у Леры про её отца — и слушал дольше, чем слушают из вежливости, и в одном месте переспросил, в каком году тот умер. Меня спросил не про сервис и не про обороты. Спросил, где я научился держать зирвак.

— Дед, — сказал я. — И потом много ездил.

Полуправда обошлась мне даром: дед был, и ездил я много. Чей это был дед и кто именно ездил — таких уточнений тут не спрашивали. Тут вообще не спрашивали уточнений. Тут смотрели, как ты разбираешь мясо руками, и делали выводы, против которых бессильна любая презентация с логотипом в углу.

Отсрочка платежа — та самая, ради которой Лера месяц строила стратегию, готовила три захода и репетировала подводки, — проговорилась без единого слова о контракте. Между вторым и третьим чаем Алишер Каримович сказал, что отгрузки осенью пойдут плотные, и добавил, не меняя интонации, глядя, как я подкладываю ему мяса:

— По расчётам не спешите. Вы же не чужие.

Лера в этот момент ставила чашку и поставила её слишком аккуратно, совсем без стука. По одной этой аккуратности я и понял, что внутри у неё сейчас салют в три залпа и духовой оркестр.

Молодёжь к тому времени оттаяла. Тот, что был с расплющенным ухом, подсел ко мне с телефоном, оглянувшись на старшего:

— Скажите, а курдюк вы с маслом мешали или чистый шёл?.. И зира — она у вас только в зирвак или под рис тоже? — Он записывал в заметки быстро, прикрывая экран ладонью. — Это для жены. Только вы никому не говорите, что я записывал, ладно?

Второй обошёл казан кругом, как обходят машину перед покупкой, присел на корточки, заглянул под треногу и сфотографировал с трёх сторон, а потом попросил меня встать рядом — «для масштаба». Человек с папкой к этому времени поставил её под стул и ел, забыв о её существовании, и промокал лоб салфеткой уже не от нервов, а от перца. Папка так и уехала в Наманган неоткрытой, и это была лучшая рецензия из всех возможных.

Одно замечание за вечер всё-таки прозвучало. Алишер Каримович доел, положил ложку, промокнул губы, помолчал и сказал:

— Зиры чуть больше надо было. Совсем чуть.

— Согласен, — сказал я. — Рука дрогнула. Пожалел.

Он кивнул, и мы оба остались довольны обменом. Вслух я соглашался, а внутри у меня разжималось то, что держало с самого рынка, потому что мне сейчас выдали высшую форму принятия, какая в этом жанре существует. Чужое не критикуют. Чужое хвалят, благодарят и забывают по дороге в аэропорт. Замечания делают своему, и то не сразу.

Прощались в девятом часу, у ворот, долго, по всей форме. Рукопожатие мне досталось двумя руками, с накрытием сверху, и держал он мою ладонь дольше, чем принято.

— Приезжайте к нам, — сказал Алишер Каримович. — Только предупредите за неделю. Я сам встану к казану. Вот тогда вы и узнаете, что такое зира.

Машины ушли за поворот, мягко, одна за другой, и вторая опять на полкорпуса позади. Лера закрыла калитку, повернулась, привалилась к ней спиной и выдохнула так, что у неё сорвался голос:

— Ты выиграл переговоры шумовкой.

Потом была посуда. Много посуды. Мы медленно укладывали ее в посудомоечную машину. Не торопился ни один из нас, обоим нравилось, что можно наконец не держать лицо. Никакое.

Она уложила последнюю пиалу, вытерла руки о полотенце, которое я держал, подошла к казану, сняла крышку и начала есть холодный плов прямо оттуда. Ложкой. Стоя.

— Так вкуснее, — сообщила она с набитым ртом. — Это научный факт, спорить бесполезно. Холодный плов из казана в двенадцатом часу ночи — вершина всей мировой кулинарии… Так. Смотри, что по итогу выходит. Отсрочка — раз, причём он сам её назвал, я не тянула клещами, я вообще рта не открыла. Осенние объёмы вслух при своих — это два, а при своих там слов на ветер не… — Она махнула ложкой и оборвала сама себя: — Ладно. Завтра. Всё завтра.

Она сунула руку в карман моей рубашки, висевшей на спинке стула, — искала, по-моему, зажигалку для свечки, — и вытащила щепоть целой зиры, забытую там с обеда. Растёрла в пальцах, поднесла к лицу, закрыла глаза.

— Весь дом теперь так пахнет, — сказала она. — И ты так пахнешь. Дымом и вот этим.

И потом, уже без улыбки, тихо и просто, глядя на меня поверх казана:

— Я неделю строила стратегию визита. Три презентации собрала, площадку искала, протокол рассадки согласовывала. Букеты, Ген. Я букеты согласовывала по фотографиям. А надо было, оказывается, просто сказать тебе и ты все решил.

Свет погас, дом затих. Лежать рядом с ней было хорошо — настолько, что я поймал себя на старом суеверии, за которое сам когда-то посмеивался над одним знакомым банкиром. За такие вечера обычно выставляют счёт. Вопрос только, каким числом придёт платёжка.

Платёжка пришла в 00:47.

Телефон пошёл по тумбочке вибрацией — сухо, три очереди подряд. Я вздрогнул и потянулся к нему раньше, чем проснулся окончательно, и пока тянулся, успел подумать про сервис, про бабушку и про отца, в таком порядке.

Анна Игоревна. Журналистка писала поздно и по делу, как всегда.

«Простите за час. Третий раз за неделю, этой ночью, в 00:40. Снимал мой человек с крыши весовой, техника слабая, за качество тоже простите. Первый — понятно кто. Второго не опознали: ни по нашим базам, ни по знакомым. Вы в его окружении разбираетесь лучше меня. Вам это лицо ничего не говорит?»