Смена формы (ЛП) - Александер Кэсси - Страница 2

— Я знаю, что вы медсестра, и мне не хочется назначать лекарства, но мой коллега по соседству — психиатр. Мы можем вместе сходить к нему на прием. Он мог бы записать вас на экстренный прием, и тогда сможешь получить свой рецепт. Рисперидал творит чудеса с людьми

— Риспердал? — я вздрогнула и вскинула глаза. Я была сумасшедшей… но не психически больной. — Нет.

— Эди… — её голос стал тише, я схватила сумку и направилась к двери. — Вы ведь не собираетесь причинять себе вред, правда?

— Не собираюсь, только если не останусь здесь, — сказала я, закрывая за собой дверь.

***

В медицинском колледже я проходила практику в психиатрическом отделении. Медсестра, за которой я была прикреплена, и я ели попкорн из микроволновки, на котором была реклама препара «Рисперидал», из совершенно нового пластикового судна. Тогда это казалось нелепым: участвовать пусть и в крохотном винтике фармпромо-машины и есть из судна, будто это миска. После этого я всегда брала с собой собственный контейнер и ограничивала поддержку брендов тем, что пользовалась тематическими ручками месяца — теми, что валялись повсюду.

Но быть «препаратом месяца» самой я не хотела. Хотя и понимала: лекарства помогают, в некоторых случаях они жизненно необходимы, например, при депрессии. Просто мои проблемы казались ситуативными. Можно было бы подумать, что меня сломал стресс от работы с вампирами и оборотнями, но нет, депрессия накрыла уже после, с наступлением весны.

Я ехала домой с опущенными стёклами, надеясь, что поток свежего воздуха хоть немного вернёт мне ощущение жизни. И правда стало чуть легче, пока я не вспомнила, что сегодня мне ещё на смену. Желудок скрутило, и я наконец сложила два и два. Работа в клинике сна убивала мою душу.

Есть предел тому, сколько ночей подряд можно смотреть, как человек спит на видеомониторе, и оставаться в здравом уме. У меня за плечами два года опыта работы на уровне реанимации, а последние полгода я только и делала, что смотрела, как люди спят, и слушала их храп. Это всё равно что из пилота истребителя превратиться в смотрителя за моделями самолётов, в тех самых унылых, что приклеены к потолку в магазине игрушек.

Зазвонил телефон. На экране высветилось фото мамы, и я схватила трубку, хотя так делать за рулём нельзя.

— Привет, мамуля…

— Привет, Эди! Можешь заехать?

По одному только голосу я, как и положено ребёнку, за целую жизнь научившемуся читать между строк, сразу поняла: что-то не так.

— Эм, конечно. А что случилось?

Она попыталась уйти от ответа.

— Ты ведь не разговариваешь по телефону за рулём, правда?

— Конечно нет, — я нагло солгала. — Что случилось?

— Ничего… я просто… — она запнулась. Мама во многом была хороша, но врать она не умела совсем.

Пока я ждала, мой мозг успел перебрать все самые страшные варианты. Список стал короче, чем полгода назад: тогда, если бы она позвонила вот так, я бы, наверное, в панике бросила трубку и звонила в полицию, хоть от них и было мало толку.

Слава богу, мама так и не узнала, где я работала, с кем общалась и чем вообще занималась.

Теперь первое место в моем списке причин, по которым мама могла позвонить мне посреди дня, занимал мой брат. Джейк ненадолго вырвался из когтей героиновой зависимости, пока я работала в больнице. Пока я там работала, Тени творили свою странную магию и делали его невосприимчивым к героину, сколько бы он ни колол.

Когда меня изгнали, эта защита внезапно исчезла. И, конечно, Джейк снова подсел почти сразу. Теперь я старалась о нём почти не думать. От этих мыслей становилось только горько.

Я остановилась на красный, а в трубке тянулось неловкое молчание.

— Просто мне сообщили плохие новости, — наконец выдавила мама. — Ты точно остановилась?

— Конечно, — снова соврала я. Что бы это ни было, дело явно серьёзное. Я приготовилась к худшему: Джейк, лежащий лицом вниз в какой-нибудь канаве. Эта картинка слишком легко всплыла в голове, а следом пришли грусть и постыдное облегчение.

— Хорошо. Ну… у меня рак, — сказала она буднично, без надрыва.

— Что? — машина сзади начала сигналить. Я подняла глаза: светофор уже переключился. — Что… где?

— Я подумала, может, ты заедешь, поужинаешь с нами с Питером? А потом мы обо всём поговорим.

Сигнал сзади стал громче, настойчивее. Поговорим обо всём. Ну уж нет. Не за ужином.

— Я еду прямо сейчас, мама.

Хорошо хоть она не стала спорить.

— Хорошо, милая. Скоро увидимся.

Всю мою жизнь мама была моей опорой. Детство у меня выдалось безумное, и в подростковом возрасте я это ненавидела. А теперь, повзрослев, я поняла: она просто человек, и она старалась как могла. То, что она хрупкая и уязвимая, заставляло меня любить её ещё сильнее. Я не могла её потерять. Сердце колотилось где-то в горле, меня будто ударили под дых.

Я проехала на красный свет и остановилась на ближайшей боковой улице, чтобы собраться с мыслями.

Я опустила глаза, на экране телефона всё ещё светилось мамино фото. Оно было размытым. Я смахнула пятно большим пальцем и вдруг поняла, что это не солнцезащитный крем с моего лица, это слёзы. Я глубоко вдохнула и проглотила ком в горле. Нет. Еще не время.

Сначала нужно понять, насколько всё плохо. Существует куча разных видов рака. Тысячи. Наверняка есть какой-нибудь легкий вариант, да? Врачи столько всего умеют. Химиотерапия, лучевое облучение, операция. Мама сильная, она справится. У неё отличная поддержка: церковь, муж, я.

Но этого может оказаться недостаточно, — прошептал внутри меня тихий, испуганный голосок. Никто не знает лучше медсестры, что иногда, несмотря на все старания и лучшие методы лечения, хорошие люди умирают.

Я выключила экран телефона и аккуратно положила его на пассажирское сиденье, чтобы не поддаться искушению швырнуть его в окно.

До недавнего времени я знала существ, которые жили вечно, за исключением случаев, когда их обливали святой водой или они натыкались на деревянные кол.

Если придётся, я заставлю их сделать так, чтобы мама тоже жила вечно.

ГЛАВА 2

Я поехала к маме по боковым улицам, избегая шоссе: там бы меня точно потянуло гнать и подрезать других водителей.

И всё равно каждая резкая остановка казалась личным оскорблением, будто все, кто пытался добраться домой в час пик, специально мне мешали. Я подняла стёкла, чтобы никто не слышал, как я выкрикиваю ругательства.

К тому времени, как я добралась до маминого дома, голос у меня сел, но я чувствовала приятную усталость, будто хоть немного выплеснула напряжение. Пару минут посидела в машине, чтобы собраться с мыслями, убрала телефон в сумочку и пошла к входной двери.

Которая была заперта.

— Да ради бога! — я постучала. Они же знали, что я еду, Господи…

Дверь открыл Питер.

— Прости. Мы и Джейку позвонили.

— Ну да, на автобусе сюда добираться куда быстрее. — Если у брата вообще были деньги на проезд. Но я могла понять Питера, моего отчима, он хотел сперва оценить состояние Джейка, прежде чем пускать его в дом.

— Эди, ужин ещё не готов, — извиняющимся тоном сказала мама из кухни.

Я бросила сумочку на пол, сняла обувь и прошла к ней.

— Я вообще не голодна, мам. Расскажи мне всё. Прямо сейчас.

— Ну… — она сперва метнула взгляд на Питера. Такой жест, словно спрашивала у него разрешения, был совсем на неё не похож, и от этого мне хотелось её встряхнуть. Но такой уж она была, и теперь уже не изменится. — Это рак груди. Четвёртая стадия. Я уже давно об этом знаю…

— Ты что, шутишь?! — мой голос сорвался на крик. Питер шагнул вперёд, замахал руками, пытаясь меня успокоить. Я видела маму два-три раза после Рождества, разговаривала с ней примерно раз в неделю по телефону. Она казалась подавленной, но не больной. Или больной, но не так, как бывает при раке. Я думала, она просто в депрессии из-за Джейка. — Почему ты ничего не сказала?

— Ты выглядела такой подавленной, Эди. Я думала, мы с тобой похожи, обе переживаем из-за Джейка.