Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 16

«Я бы хотел научиться её играть. Чтобы снова её почувствовать». И он прижимает ладонь к пианино.

Проклятье, я могу расплакаться в любой момент. И я знаю, что это не та реакция, которая нужна. Люди, чья жизнь сложнее нашей, не хотят наших слез — они хотят, чтобы к ним относились как к равным.

«Пожалуйста, не плачь. Все всегда так делают».

Я от души смеюсь. Это не смешно, но иногда мое тело странно реагирует на трудные ситуации. Это помогает мне сбросить стресс, гнев и грусть.

— Я и не собирался плакать, — отчетливо проговариваю я.

Локи улыбается и пишет что-то еще. «В любом случае, получается дерьмово. Я и сам понимаю, что это совсем не те вибрации, которые должны быть у этой песни».

Он сверлит взглядом клавиши инструмента, будто они — его злейшие враги. Затем запускает руку в свои каштановые пряди и ерошит их.

Я постукиваю пальцем, чтобы движение привлекло его внимание.

— Если я её спою… ты сможешь почувствовать её, коснувшись меня, верно?

Локи замирает с открытым ртом, его веки быстро подрагивают. Он качает головой и показывает жестом, что не понял, что я сказал.

Я-то думал, он мастерски читает по губам. Или я ввел его в замешательство?

— Если я тебе её спою… — повторяю я медленно, наклоняясь к нему, чтобы он хорошо видел мой рот. — …ты сможешь коснуться меня и ощутить вибрацию моих голосовых связок. Ну, или что-то в этом роде. Я прав?

Локи часто кивает. Его кадык заметно дергается, и наконец я чувствую себя увереннее.

Я обхожу пианино и сажусь рядом с ним. Он сдвигается к самому краю банкетки, а я усаживаюсь на неё верхом, повернувшись к нему.

— Где ты сможешь это почувствовать?

Локи не говорит. Он указывает мне на грудь, а затем на горло.

Я перехватываю его за запястье и прижимаю его ладонь к своему торсу. Как бы мне ни хотелось почувствовать его пальцы на своей шее, сейчас не время позволять себе такие вольности.

Может быть, в следующий раз. Надеюсь.

Я откашливаюсь. — По пьяни я фальшивлю, на трезвую голову — чуть лучше, но ничего особенного, — предупреждаю я его.

Уголок его губ изгибается вверх, и он пишет в синтезаторе: «Не думаю, что я замечу, если ты будешь фальшивить, понимаешь?»

Я опускаю голову, чтобы скрыть смешок. А затем начинаю.

Локи не сводит с меня глаз, не отрываясь от моих губ, которые четко артикулируют слова. Чем дальше я продвигаюсь по куплетам, тем больше он, кажется, расслабляется и сдается. Его рука сильнее прижимается к моей груди и слегка поднимается к основанию шеи.

Когда доходит до припева, он его узнает. Его глаза закрываются, полные губы растягиваются в широкой улыбке, и он прикусывает нижнюю губу.

Он начинает подпевать мне, беззвучно шевеля губами. Из его рта не вылетает ни звука, но в каком-то смысле он поет вместе со мной. Мне интересно, как звучит его голос и услышу ли я его когда-нибудь.

Я никогда не испытывал ничего подобного. И я уж точно не хотел бы всё испортить, но мне до безумия хочется его поцеловать.

У меня был любой, кого я только желал, подгоняемый похотью, которой я одержим. С ним всё иначе.

Я люблю секс, люблю физический контакт. Не потому, что я извращенец, как кто-то пытался заклеймить меня в прошлом. Я люблю это, потому что мне нравится чувствовать людей, мне нравится запечатлевать их на себе и отдавать им часть себя. Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть получать удовольствие.

И всё же я боюсь любви. Она приводит меня в ужас, потому что в моей жизни было две огромных любви. И обе были у меня вырваны. Люди, которых я больше всего любил на свете, мертвы. Это проклятие, которое, боюсь, приклеилось ко мне намертво. Если я слишком сильно кого-то люблю, я его разрушаю.

Моя первая любовь умерла, потому что я сам выбрал её убить.

Афродита умерла, потому что на той крыше я позволил ей встать передо мной. Это я был на траектории пули, это я должен был закрыть её собой. Я заколебался на долю секунды, и её подстрелили.

Маленький голосок в моей голове шепчет, что рано или поздно я погублю и остальных своих братьев.

Руки Локи, двигающиеся, чтобы сказать мне что-то на языке жестов, возвращают меня к реальности. Он говорит то же самое, что и раньше. Я. Вижу. Тебя.

Я хмурюсь. — Видишь что?

Он едва заметно ухмыляется и качает головой, оставляя мой вопрос без ответа. Я пытаюсь настоять, но он отворачивается, избегая читать по моим губам.

«Спасибо, это было красиво. Думаешь, твоя подруга, Лав, смогла бы научить меня играть её на пианино?»

Чувство всплывает в центре груди и распространяется, отравляя каждую клеточку моего существа. Самая гнилая и слепая ревность застилает мне взор, заставляя пальцы дрожать.

— Забудь, прощай. Полагаю, у неё есть дела поважнее. Я пойду, а ты закрывай зал.

Локи хватает свой черный рюкзак, в спешке и суете, отчаянно стремясь уйти от меня.

Я не помогаю ему, я наблюдаю, опершись локтем о пианино.

Я продолжаю думать о том жесте. Я. Вижу. Тебя. Что он видит?

«Я вижу, когда ты смотришь на мои губы». Роботизированный голос синтезатора прорезает тишину.

Глава 9. ГНЕВ АПОЛЛОНА

Аполлон славился острым умом, тонкой смекалкой и несравненной красотой.

Гермес

Когда я возвращаюсь в комнату, уже пошел второй час ночи, и там меня ждет сцена, которую я никак не ожидал увидеть.

Аполлон стоит посреди комнаты, его тело напряжено, как у хищника, готового прыгнуть на жертву. Лав в паре шагов от него, в оборонительной позе. За плечами у неё рюкзак, кудри собраны в высокий небрежный хвост. Несколько прядей выбились из резинки и обрамляют её усталое лицо. Кажется, она из последних сил сдерживается, чтобы не поморщиться от боли.

Оба оборачиваются на меня.

— Лав, ты вернулась! — восклицаю я.

— Именно, вернулась, — прерывает меня Аполлон. — Но откуда? Где вы были, агент? Я не намерен спрашивать снова.

Лав игнорирует его и обращается ко мне: — Я зашла проверить, в порядке ли ты, прежде чем идти к себе. Прости за отсутствие.

— Агент, — нараспев произносит Аполлон. Он на грани истерики, я это чувствую. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на неё как на врага номер один. — Где ты, черт возьми, пропадала?

Он и его ужасные манеры в общении с людьми.

Лав прижимает руку к левому боку, её полные губы кривятся.

К моему удивлению, Аполлон заговаривает снова, но уже менее враждебно: — Что ты с собой сделала?

Что она сделала? Я не догоняю: секунду назад они были готовы вцепиться друг другу в глотки.

— Ты ранена, это видно по твоей осанке и по тому, как ты скривилась, когда коснулась бока, — объясняет Аполлон.

— Я не ранена.

Она напрягается, пойманная на откровенной лжи.

— Это очевидно. Что случилось? Где ты была? — продолжает мой брат, неумолимый как танк.

Лав сейчас похожа на загнанного, но яростного зверя. Кошка, которая не хочет просить помощи и намерена сама зализывать раны в темноте своего логова.

Мы с Аполлоном обмениваемся быстрыми взглядами, затем хватаем её под руки и тащим в ванную. Она, застигнутая врасплох, реагирует слишком поздно. Впрочем, она не сопротивляется — думаю, из-за боли в боку. Мы усаживаем её на закрытую крышку унитаза, надавив на плечи.

— Раздевайся, — приказываю я.

Она выгибает бровь.

— Снимай футболку, Лав. Нам нужно обработать рану.

Эта девчонка исчезла почти на двое суток без предупреждения. Она вернулась, едва держась на ногах от боли, и мало того, что не хочет говорить, где была, так еще и притворяется, что всё пучком.

Я — лучший в мире затычка в каждой бочке, никто не помешает мне совать нос в чужие дела.

— Не надо… — пытается она.

Окей, теперь я официально задолбался.

Я подхожу к раковине перед зеркалом и одним движением смахиваю на пол все флаконы и баночки, что были там аккуратно расставлены. Стеклянный пузырек с грохотом разлетается вдребезги при ударе о кафель.