Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 11

— Это было для…

— Для меня, я знаю, спасибо за заботу.

Прежде чем он успевает возразить, нас прерывает звонок телефона Хайдеса. Тот сбрасывает вызов, даже не взглянув на экран.

— Это уже четвертый раз. Можно узнать, кто… — начинает Аполлон.

— Это Арес, поэтому я не отвечаю.

— Ты не в духе, брат? — спрашиваю я его. — Что случилось, узнал, что в мире исчезают все гранаты?

Хайдес с силой колотит по клавишам ноутбука, не отрывая взгляда от экрана. — Помнишь, что мы богаты и я могу запустить в тебя этим компьютером?

— Только не целься в лицо. Ты же знаешь, я очень дорожу своим вздернутым носом.

Он меня игнорирует. Аполлон подходит к нему и садится рядом на диван. Теперь они оба сосредоточены на экране, и я чувствую себя лишним.

Сделав глоток обжигающего кофе, я иду подсмотреть, чем заняты мои братья.

— Я ищу информацию о мифе про Пандору. Может, это поможет нам понять, где, черт возьми, спрятаны эти секреты, — объясняет Хайдес.

Я дую на горячую жидкость и строю предположение: — А если это и правда ящик?

— Герм, пожалуйста. Сейчас не время для шуток, — осаживает меня Аполлон.

А я вовсе не шучу. Иногда люди считают меня глупее, чем я есть на самом деле. Конечно, я не блещу особым интеллектом, если не считать игр, но… я и не такой дебил, как Лиам, знаете ли.

Я — последнее, что осталось от Пандоры, не считая Ареса, который ничего не помнит. Это огромная ответственность, о которой я пока не готов думать.

— Ладно, раз вы заняты. Пойду проверю, не сравняли ли Поси и Лиам свою комнату с землей.

Занятия начались уже два дня назад, и одна мысль о том, что мне придется торчать среди толпы студентов, считающих меня убийцей, вызывает у меня нехилую тревогу. На людях я притворяюсь, что не замечаю чужой враждебности. Но когда день заканчивается и я оказываюсь в постели, мой мозг прокручивает каждый косой взгляд, брошенный в мою сторону.

Я живу не для того, чтобы угождать другим, но я живу ради того, чтобы нравиться другим таким, какой я есть. Это невозможно, конечно. И всё же голос в моей голове твердит мне с самого детства: а вдруг, если продолжать пытаться, у меня получится.

Я скидываю халат и остаюсь голым, но на полпути к ванной кто-то стучит в входную дверь. Хайдес и Аполлон слишком погружены в поиски, чтобы встать.

Когда я открываю дверь, передо мной стоит Лав Лиакос — в одежде, в отличие от меня. На ней джинсы и легкий кардиган, а не привычное черное и пафосное шмотье агента ЦРУ.

Её глаза медленно скользят по всей моей фигуре. Она не краснеет, не выказывает ни удивления, ни тем более неприязни. Она изучает меня без лишней навязчивости и останавливает взгляд на моем лице.

— Доброе утро, Лайвли. Я могу войти в комнату или ты думаешь, что я обладаю даром проходить сквозь людей?

Я с трудом сдерживаю улыбку и отступаю в сторону. Лав проходит мимо, и я глубоко вдыхаю, чтобы почувствовать её сладкий парфюм. Опускаю взгляд на её задницу, обтянутую светлыми брюками, а затем на ноги.

Когда я снова поднимаю глаза, то встречаю укоризненный взгляд Хайдеса, который не пропустил мою наглость. Возможно, он подзабыл свои первые дни с Хейвен, когда он просвечивал её взглядом как рентгеном, и у него даже душа вставала.

Лав садится на диван рядом с Аполлоном и подается вперед, чтобы рассмотреть экран ноутбука. — Есть новости?

— Нет, агент, это та статья, которую я скидывал вам вчера вечером в сообщении, — отвечает Аполлон. — Я как раз давал Хайдесу почитать, чтобы узнать его мнение.

В сообщении? Скидывал вчера вечером? Стоп, стоп, стоп, какого хрена.

— Вы проводите свои исследования в одиночку? Ничего не говоря? — вспыхиваю я.

— Нам не показалось, что ты очень заинтересован в том, чтобы внести свой вклад, — комментирует Хайдес.

— Ну, это абсолютно… правда, — вынужден признать я. — Но мне нравится чувствовать себя причастным.

Лав даже не смотрит на меня, пока говорит: — Лайвли, почему бы тебе не надеть что-нибудь на себя и не пойти на пары?

— А если я хочу остаться здесь? А если мне плевать на пары?

— Герм, чего ты хочешь, конкретно? — снова пробует Аполлон. — Потому что если ты не хочешь помогать, тебе стоит пойти куда-нибудь еще. Если тебе так хочется стоять здесь, отпускать шуточки и воспринимать всё несерьезно, знай — я не в настроении.

Это как пощечина. Упрек родителя ребенку, который хотел просто пошутить, но перегнул палку. Я чувствую себя униженным и веду себя как младенец.

— Чего ты хочешь, Герм? — повторяет Хайдес мягким тоном, но на грани терпения.

Я не думаю, прежде чем сказать. Все подавленные эмоции выплескиваются, как река, вышедшая из берегов.

— Я не знаю, на самом деле. Я хочу развлекаться. Это слишком? Это незрело? Безрассудно? Возможно. Но я имею на это право. Я хочу капельку покоя. Я потерял свою сестру-близнеца, половину своей души и всё свое сердце. Я почти потерял Хейвен. Я думал, что потерял и Аполлона. Я потерял дядю. Мой кузен рухнул с карусели и теперь в инвалидном кресле. Мой дед — псих, который прячет от нас жуткие тайны и намерен подставить меня, чтобы заставить замолчать. Я просидел в тюрьме всё лето, а здесь студенты считают меня опасным убийцей. Я не трахался месяцами. И, ко всему прочему, кофе, который сварил Аполлон, был хреновым на вкус.

К концу этого патетичного монолога я тяжело дышу.

Лав благоразумно воздерживается от комментариев.

Хайдес сжимает челюсти. — Думаешь, нам в радость быть в такой ситуации? Думаешь, мы не страдаем?

— Но вы сильные, — шепчу я. — Вы привыкли быть главными героями, двигать историю вперед и приводить её к эпичному финалу. Я не из тех, кто доходит до конца, или, по крайней мере, я не тот, кому светит счастливый конец. Я не…

Мой мозг отключается.

Я заново проживаю каждую ошибку, которую совершил в жизни. Та ночь на асфальте… с ним. И ночь на крыше Йеля… с ней. Я больше ничего не соображаю.

— Мне её не хватает, — заключаю я. Не нужно уточнять, кого именно.

Губы Аполлона растягиваются в натянутой улыбке. — Нам тоже, Герм. До смерти.

Я киваю. — Да, но это другое. Я уже мертв, понимаете? Я умер в тот миг, когда её сердце перестало биться на той крыше. Мне её не хватает, и я чертовски мертв!

Хайдес поднимается на ноги медленными, выверенными движениями, возможно, чтобы поддержать меня физически.

Я отступаю на шаг. — Я думаю о ней каждый божий день. Каждый. Божий. День. Она была моей близнецой. Мы пришли в этот мир вместе и должны были уйти вместе. Мы были связаны необъяснимым образом. И мне особо больше нечем утешиться, понимаете? Хайдес, у тебя есть Хейвен, которая тебя поддерживает и любит.

Я поворачиваюсь к Аполлону.

— У тебя есть… — Черт, что там у Аполлона? — Ладно, возможно, тебе тоже приходится несладко.

Он вздыхает.

— У меня есть вы, конечно, но когда я остаюсь один… нет ничего. И тишина давит на меня тяжелым грузом. Страдание перехватывает горло и душит — как напоминание о том, что часть меня умерла навсегда и никогда больше не вернется к жизни. Я просто хочу спокойствия. Хочу хоть капельку передышки, чтобы не чувствовать на себе ваши измотанные взгляды, потому что «Герм такой, он всё воспринимает легкомысленно». И пока вы думаете, что я развлекаюсь, вы не видите, что я — лишь половина человека.

Мне требуются все силы, что есть в организме, чтобы загнать слезы обратно.

Прежде чем хоть одна посмеет прочертить дорожку по моей щеке, я с силой тру глаз и изображаю смех. Звук выходит пронзительным и неловким.

— Эта речь имела бы совсем другой эффект, не стой я тут с голым задом, я знаю, — заключаю я.

Все трое улыбаются. Хайдес проходит мимо меня и исчезает в коротком коридоре, чтобы через пару мгновений вернуться с моим халатом в руках. Он накидывает его на меня, будто я ребенок, не способный сделать это самостоятельно. Он даже бережно запахивает его спереди, завязывая пояс на узел.

— Я хочу вам кое-что показать, — шепчу я.