Последний император. Книга 2 (СИ) - Черный Максим - Страница 2

Он вспомнил старую фотографию, которую видел в прошлой жизни. Фотография была сделана где-то в Поволжье в голодный год. На ней стояла крестьянская семья: отец, мать и пятеро детей. Все босые, все в лохмотьях, все с тем выражением лиц, которое бывает у людей, уже переставших надеяться на лучшее. Подпись под фотографией гласила: «Умирают от голода. Просят помощи у земства. Земство отказало за неимением средств». Он помнил, как эта фотография врезалась ему в память. Не сама по себе, так как таких фотографий были тысячи, а то, что за ней стояло. Неспособность государства помочь тем, кто в ней нуждался. И вот теперь это было его государство. Его крестьяне. Его дети. И он не мог, не имел права допустить, чтобы через десять или двадцать лет кто-то написал такую же подпись под фотографией из его империи.

Проблема была не только в деньгах. Деньги это всего лишь инструмент. Проблема была в сознании. В том, что люди, управлявшие страной на протяжении столетий, привыкли мыслить категориями силы. Сила армии. Сила казны. Сила власти. Но никто из них не думал о силе здоровья. О том, что здоровый подданный это не просто отсутствие болезни. Это способность работать, воевать, рожать детей, платить налоги, создавать то самое богатство, которое потом оседает в казне. Больной подданный не работает. Больной подданный не воюет. Больной подданный умирает раньше времени, не оставив после себя ни наследников, ни сбережений. И каждая такая смерть это потеря для государства. Не частная, не личная, а государственная потеря. Как если бы завод потерял станок, а армия пушку.

Горемыкин не понимал, что каждая копейка, вложенная сегодня в больницу, через десять лет вернётся рублём, в виде налогов, в виде рекрутов, в виде рабочих рук, которые не выпали из оборота из-за болезни. Это была не благотворительность. Это была самая настоящая инвестиция. Инвестиция в человеческий капитал, термин, который в этом времени ещё не изобрели, но который Кирилл знал слишком хорошо.

Впрочем, было в этом и нечто большее, чем просто расчёт. Что-то, что он редко позволял себе осознавать, но что тем не менее присутствовало в каждом его решении. Чувство справедливости. Не классовой, не революционной, а простой, человеческой справедливости. Рабочий, который вкалывает по двенадцать часов в сутки, дышит угольной пылью и получает гроши, имеет право на то, чтобы его вылечили, когда он заболеет. Крестьянка, которая рожает в поле и на следующий день снова идёт пахать, имеет право на то, чтобы её ребёнок дожил до года. Солдат, который идёт под пули, имеет право на то, чтобы его раны перевязали, а не бросили гнить в лазарете без лекарств. Это не социализм. Это не либерализм. Это просто человеческое отношение к людям, которые своим трудом кормят, одевают и защищают империю.

Он знал, что его назовут идеалистом. Знал, что за спиной уже шепчутся: молодой царь слишком много читал европейских книг, слишком мягок, слишком заботится о мужиках. Но ему было плевать на эти шепотки. Он знал то, чего не знали его критики. Он знал, что история не прощает жестокости. Что империи, которые строятся на костях, рано или поздно рушатся, погребая под своими обломками и правителей, и подданных. И что единственный способ построить что-то прочное это строить его на уважении. На заботе. На том, что люди чувствуют себя нужными не только как тягловая сила, но и как человеческие существа.

Он отошёл от окна и вернулся к столу. Пауза затянулась, и Горемыкин, кажется, уже начал нервничать. Но Кирилл не спешил. Он взял сводку смертности, ещё раз пробежал её глазами и, наконец, поднял взгляд на министров. Теперь его голос звучал уже не взволнованно, а спокойно и даже буднично. Как будто он обсуждал не судьбу миллионов людей, а очередной пункт производственного плана.

— Итак, господа, — сказал он, — я изложил вам общие принципы. Теперь перейдём к конкретным деталям.

Горемыкин, сухой, с длинным бледным лицом, чуть наклонил голову, словно раздумывая, как бы помягче возразить. Кирилл заметил это и, не давая ему открыть рот, продолжил:

— Я знаю, что вы скажете, Иван Логгинович. Вы скажете, что это дополнительные расходы для промышленников. Что это ударит по их прибыли. Что это вызовет недовольство. Но я скажу вам другое. Рабочий, который знает, что в случае болезни его вылечат, а в случае увечья его семья не пойдёт по миру, работает лучше. Рабочий, который не боится за своё будущее, меньше пьёт, меньше бунтует и больше производит. Это не благотворительность. Это расчёт. И я хочу, чтобы этот расчёт стал частью государственной политики.

Витте, который во время этой короткой речи листал сводку, поднял глаза и спросил с той деловой прямотой, которую Кирилл так в нём ценил:

— За счёт каких средств, Ваше Величество? Если создавать страховые кассы, нужно определить источники. В Германии, насколько я помню, Бисмарк ввёл трёхстороннюю систему: взносы платят и рабочие, и хозяева, и государство добавляет свою долю. Но у нас нет ни опыта, ни касс, ни даже нормальной сети врачебных участков.

— Именно об этом я и хочу говорить, Сергей Юльевич. Вы правы, пример Германии у меня перед глазами, но слепо копировать его я не собираюсь. Мы построим свою систему. Принцип будет такой: страхование обязательное, всеобщее для всех занятых по найму: на заводах, фабриках, рудниках, железных дорогах, в строительстве. Взносы платят трое: сам рабочий небольшую долю из заработка; хозяин предприятия основную часть; и казна добавляет свою, потому что государство заинтересовано в здоровых гражданах. Собранные средства идут в больничные кассы, которые создаются при каждом крупном предприятии или группе мелких. Из этих касс оплачивается лечение, лекарства, содержание больниц и амбулаторий. В случае временной нетрудоспособности рабочий получает пособие, но не менее половины заработка, чтобы не умер с голоду, пока лечится. В случае постоянной утраты трудоспособности получает пенсию. И пусть это будет не царская милость, а право, записанное в законе.

Горемыкин всё-таки вставил своё слово, и слово это было именно таким, какого Кирилл ожидал: осторожным, полным сомнений, ссылающимся на неготовность и на опасность создать у рабочих «излишние ожидания». Министр внутренних дел явно опасался, что социальное законодательство усилит влияние радикальных агитаторов, которые немедленно начнут требовать большего. Но Кирилл выслушал его и ответил спокойно, не повышая голоса:

— Иван Логгинович, я уважаю вашу осторожность, но позвольте напомнить вам: радикальные агитаторы кормятся не от сытости, а от безысходности. Рабочий, которому нечего терять, кроме своих цепей, идёт за тем, кто обещает ему эти цепи разбить. Рабочий, у которого есть заработок, есть крыша над головой и есть уверенность, что больным его не выбросят на свалку, за агитатором не пойдёт. Или пойдёт, но за таким, который говорит с ним о разумных улучшениях, а не о разрушении всего сущего. Поэтому страхование это не уступка смуте, а оружие против неё. И я прошу вас отнестись к этому именно так.

Горемыкин замолчал, поняв, что дальнейшие возражения бесполезны. Витте же, напротив, оживился и, вынув свою неизменную записную книжечку, начал прикидывать цифры. Его ум финансиста уже просчитывал, во сколько обойдётся казне доплата в страховые кассы, как разложить нагрузку на предпринимателей, чтобы не подорвать их конкурентоспособность, и где взять врачей, которых и без того не хватало.

— Ваше Величество, — произнёс он, отрываясь от записей, — разрешите мне высказать практическое соображение. Страховые кассы это дело хорошее, но им нужна сеть медицинских учреждений. Сейчас фабричная медицина это в лучшем случае фельдшер в каморке при цехе. Чтобы лечить людей по-настоящему, нужны больницы, амбулатории, аптеки. И нужны врачи. Я бы предложил связать введение страхования с программой строительства фабричных больниц. Пусть кассы тратят часть средств на их возведение, а казна даст субсидии на первые годы. И одновременно с этим нужно расширять приём в медицинские училища, потому что без врачей все наши больницы останутся пустыми корпусами.