Иван Великий (СИ) - Шерр Михаил - Страница 18

И надо, чтобы это писали люди, которые больше ничем не заняты. Не воеводы и не казначеи, а писцы. Над писцами старшие, над старшими те, кто со старших спрашивает.

По-русски называется просто: Ведомство, учреждение, штат.

Я сидел и усмехался, и усмешка была нехорошая.

Я волком бы выгрыз бюрократизм, к мандатам почтения нету. Учил в школе и при том хорошо. Бумажная душа, чернильная крыса, столоначальник, отписка, волокита — весь словарь мне выдали готовым, и не зря, там было что ругать. Царизму ставили в вину казённый дух, губивший всякое живое дело, и он его действительно губил.

А теперь я сижу в тысяча четыреста пятьдесят седьмом году, и главное, чего мне не хватает для любого начинания называется канцелярия.

Не порох, не мастера и даже не деньги.

Дьяков во всём государстве десяток. Ни одного присутственного места. Ни одной книги, куда два года подряд записывают одно и то же по одной форме.

Пока их нет, всякая моя затея держится на том, что я лично помню, кому что велел. То есть держится ровно столько, сколько я жив и в памяти.

Стихи, кстати, были про паспорт. Человек выгрызает бюрократизм и тут же достаёт из широких штанин её изделие, и гордится им, и правильно гордится. Я заметил это ещё студентом и никому не сказал.

Я упёрся в вещь, которой не ждал вовсе. Не в людей. Писцов выучить можно, при монастырях грамотных довольно. В бумагу.

Пергамен идёт на книги и на жалованные грамоты, и на него режут телят. Бумага вся привозная, итальянская и немецкая, через Новгород, и стоит она столько, что деловое письмо на ней экономят. Тетрадь в двадцать листов стоит огромные деньги.

А учёт это горы бумаги. Не одна тетрадь, а сотни, каждый год заново, и половина уйдёт в мусор с ошибками.

Значит, прежде чем заводить приказы, надо где-то брать бумагу тысячами листов и дёшево.

Я записал это отдельной строкой и на том остановился.

Свечу зажигать я не стал, было ещё светло. Стёр церу и написал сверху два слова.

Государева тысяча.

Формулирую задачу, потому что без неё нет смысла считать.

Мне нужны войска постоянной готовности. Соединение, которое не надо собирать по всей стране полтора месяца через гонцов. Которое стоит на плацу через три часа после того, как я об этом сказал, и выходит на марш через сутки. Круглый год, включая страду и все праздники, в том числе Рождество и Пасху.

Откуда люди.

Первый вопрос, и самый неприятный.

Взять тысячу человек мне неоткуда. Дети боярские служат за землю, у каждого своё хозяйство, и в казарму под Москвой они не пойдут: для них это понижение. Боярские послужильцы мне не принадлежат. Холопов брать нельзя, вооружённый холоп на постоянной службе разрушает всю здешнюю конструкцию собственности, и я получу против себя думу в полном составе.

Остаются те, кого никто не считает.

Младшие сыновья служилых людей, которым земли не досталось и не достанется. Посадские без ремесла в наследство. Охочие люди всякого звания. Люди без места, которых в стране много и которые сейчас идут в холопы, в монастырь или в разбой.

Значит, тысяча набирается вне сословной системы. Ни один разряд её не поставляет. Комплектуется она по личным качествам, а не по происхождению, и это здесь беспрецедентно.

Отсюда первое политическое следствие. Люди, взятые ниоткуда и посаженные на казённое жалованье, зависят только от того, кто платит. Ни вотчины, ни рода, ни покровителя. Это лучшая гарантия лояльности, какая существует, и одновременно то, за что меня будут ненавидеть, когда поймут.

Структура.

Пять полков, батальонов или эскадронов, не важно как это сразу назвать, по двести человек. В каждом две сотни, в сотне десять десятков.

Дальше сотники и десятники, и вот здесь дыра, которую я вижу и заткнуть пока нечем.

Мне нужно пятнадцать-двадцать человек, умеющих командовать двумя сотнями в бою, и сотня сержантов или унтеров. Строевых, а не удалых. Умеющих держать строй под огнём, считать вслух хотя до тридцати, вести учёт зарядам и не побежать первыми.

Таких в стране нет. Не потому что люди плохие, а потому что здесь нет пехоты. Есть конница, которая дерётся врассыпную и дерётся хорошо. Есть городовые, которые сидят в осаде. Строевой пехоты нет ни у нас, ни у Литвы, ни у Орды.

Значит, сержантов придётся делать первыми. Отобрать не сотню, а полторы чтобы был резерв, в сентябре, учить их отдельно всю осень, и только потом они начнут учить остальных. Это отдельная задача внутри задачи, и по срокам она критическая. Провалю её, значит провалю всё.

Вооружение.

Пищаль, бердыш, сабля.

Пищаль весом полпуда. Бердыш работает дважды. В огневом бою это упор под ствол: воткнул в землю, положил цевьё в вырез, и ствол не пляшет. После залпа это оружие ближнего боя, длинное древко и тяжёлое лезвие, достаёт всадника.

Отсюда главное преимущество, ради которого всё и затевается. У европейцев пехота делится надвое: мушкетёры стреляют, пикинёры их прикрывают. Половина людей всегда не стреляет. У меня каждый и стрелок, и прикрытие. При равном числе людей я получаю вдвое больше стволов в залпе.

Защита.

Полукираса. Я написал и остановился.

Кираса делается из крупного листа. Раскатать его нечем: водяного молота в Москве нет, кузнец работает молотом от плеча. Покупать в Европе тысячу штук — это годы и деньги, которых нет. Кольчуга не лучше: три-шесть месяцев работы одного мастера, а бронников в городе десятки.

Подумал и вычеркнул.

Вместо неё тегиляй. Толстый стёганый кафтан на пеньке и очёсах, простёганный насквозь. На лучшую часть, если хватит, куяк (мелкие пластины, нашитые изнутри на ткань).

Тегиляй шьёт не бронник, а портной. Портных в Москве сотни, пенька своя, холст свой, старьё своё. Единственная позиция снаряжения, которую можно закрыть на тысячу человек за одну зиму.

И защищает он от того, от чего нужно. Основная угроза моему стрелку не копейный удар в упор, а стрела на излёте, идущая сверху с двухсот шагов. Стёганое её держит. Копья в упор он не получит: он стоит за возом.

Шлем. Годится шелом или железная шапка с наушами. Лицо открытое: ему целиться и следить за фитилём.

Огневой бой.

Строй в две шеренги за линией возов. Первая шеренга стреляет с колена, вторая стоя, обе с упора.

Дистанции две.

Первый рубеж — пятьдесят саженей, около ста шагов. По нему бьёт первая шеренга. Пуля на этой дистанции свою работу делает, но конница уже разогналась и будет здесь через полминуты.

Второй рубеж — двадцать саженей, сорок шагов. По нему бьёт вторая шеренга.

Сорок шагов — это дистанция когда видно лицо. Человек в такую минуту стреляет сам, рука делает это раньше головы, и весь строй разряжается в воздух за пять секунд без толку. Значит, вторая шеренга должна не стрелять пока ей не скажут, а говорить надо только на сорока шагах.

Учить придётся не меткости. Учить придётся выдержке, и это единственное, чего здесь нельзя купить за деньги. Добывается оно повторением, всю осень и всю зиму, пока не станет рефлексом.

После второго залпа бердыши, и тут уже как получится.

Возы. Пятьдесят возов в линию, дышлами внутрь, сцеплены цепями. Полтора часа работы, если люди обучены. За возами стрелки, между возами проходы для контратаки. Никакая конница этого с ходу не берёт, а спешенной она драться не умеет и не хочет.

Транспорт.

Конь под каждым, он транспорт, а не оружие. В бою спешиваются все.

Значит, конь нужен дешёвый и выносливый, а не строевой. Степная лошадь, мерин, что угодно, что идёт сорок вёрст в день под грузом. Экономия тут огромная: боевой конь стоит пять рублей и выше, рабочий два.

Коноводов надо один на четверых. Из тысячи в строю семьсот пятьдесят стволов, двести пятьдесят человек при лошадях в тылу. Хотя коневодами можно будет взять не строевых. И всего реально не тысяча, а тысяча триста: плюсдвести пятьдесят коневодов и пять десятков унтеров резерва.

Теперь марш. Восемьдесят вёрст в сутки при нужде, сорок постоянно. Пехота с огневой мощью, идущая со скоростью конницы. Такого сейчас нет ни у кого в мире.