Лунная смена (ЛП) - Александер Кэсси - Страница 18

— Он хочет, чтобы я достала ему образец крови оборотня из больницы.

— Хм. На вкус и цвет товарищей нет, — продолжали звучать шорохи сборов.

— Говорит, если не сделаю, он выпьет моего брата досуха. — Я не могла рассказать ей в точности, что сейчас творится на Y4, но она наверняка понимала, зачем я звоню. То, что я хотела, чтобы у Анны всё сложилось, вовсе не значило, что я готова терпеть капризы каждого вампира подряд.

— Похоже, перед тобой встала моральная дилемма.

Послышался звук, будто закрыли дверцу шкафа.

— Никакой дилеммы тут нет, — нахмурилась я, глядя в пол раздевалки. А должна ли она быть? Наверное, должна… и всё же… — Сайк, после церемонии Анны вы сможете защитить меня от него?

На том конце провода она снова замерла, прервав свои дела.

— Не знаю. Нужно будет поговорить с Анной. Но…

— Она в уединении. Замечательно.

— Ответ получишь меньше чем через неделю. Да и что такое капелька крови между друзьями? — бросила Сайк и повесила трубку.

В последнее время мы с Сайк ладили всё хуже при каждой встрече. Не знаю, с чего я взяла, что этот звонок станет исключением.

Экран телефона вспыхнул, показывая время. Я опаздывала. Чёрт.

Переоделась в форму, сунула остатки еды в холодильник в комнате отдыха в Y4 и помчалась в травматологическое отделение интенсивной терапии, повторяя про себя как мантру: «Всего четыре часа, праздничные надбавки, всего четыре часа, праздничные надбавки». Быть дежурным на подмене в чужом отделении — это всегда странно. Я достаточно помоталась по разным этажам, чтобы суметь на ощупь отыскать ампулу физраствора в радиусе десяти метров в любой точке этой больницы, но у каждого отделения были свои причуды и свои люди, дорогу которым лучше не переходить.

По прошлому опыту я прекрасно знала, что старшая медсестра реанимационной травматологии как раз из таких. Знаете, есть такая игра, когда к предсказаниям из китайских печенюшек ради шутки приписывают фразу «в постели»? Так вот, к любой фразе этой мегеры можно было смело добавлять: «…или ты тупая?». У нее была как раз такая интонация.

Я толкнула двойные двери и подошла к посту старшей медсестры.

— Эди Спенс, я у вас сегодня на подмене.

Старшая даже не подняла на меня глаз:

— Ты опоздала (…или ты тупая?)

— Извините. Пробки.

Мы обе прекрасно понимали, что для Рождества это чистой воды вранье. Она ткнула пальцем в сторону стены, по-прежнему не глядя на меня:

— Твое назначение на доске, перерыв в девять вечера. Не опоздай, иначе останешься без него.

— Поняла. Спасибо.

Я записала номер палаты, за которую теперь отвечала, и побежала по коридору.

***

В травматологии всегда было шумно — даже шумнее, чем в Y4, — и этот гул не затихал ни на минуту круглые сутки. Мне еще ни разу не доводилось бывать здесь в моменты, когда кого-то одновременно не оформляли на госпитализацию, а кого-то другого не выписывали в спешном порядке, чтобы освободить койку для нового пациента. Помимо стандартных больничных звуков: писка приборов, инфузионных насосов и гудения аппаратов ИВЛ, здесь постоянно стоял иной фон — разговоры, плач и рыдания вперемешку со словами. Посетители. Именно из-за них выходить на смену пораньше было сплошным мучением. От посетителей никогда не приходилось ждать ничего хорошего. Даже когда они были счастливы, всё равно возникали какие-нибудь проблемы. Одно дело считать себя высококвалифицированной обслугой с доступом к наркотическим анальгетикам, и совсем другое — когда кто-то посторонний обращается с тобой именно так. Снова и снова.

И всё же это было Рождество. А в травматологии, по самой её специфике, всегда происходило что-то трагическое. Посетителей можно было попросить вести себя потише, но выставить их всех за дверь было практически невозможно.

Я направилась по коридору к палате своего подопечного. И ничуть не удивилась, когда мой внутренний эхолокатор, настроенный на самых громких посетителей, привел меня прямиком к нужной двери. Ну конечно, ведь я была на подмене.

Дежурной медсестре «с другого этажа» всегда достается одно из трех: либо самые легкие пациенты, потому что тебе не доверяют; либо самые тяжелые, потому что всем плевать, если ты пойдешь ко дну; либо те, у кого самые невыносимые родственники, потому что местный персонал уже просто не в силах с ними нянчиться. Я остановилась в дверях назначенной мне палаты и заглянула внутрь.

На всех стойках для капельниц висели четки. В палате набилась целая латиноамериканская семья, но больше всего шума исходило от пожилой женщины, которая плакала и причитала знакомый припев: «За что, Господи, за что?». В этой больнице абсолютно все хотели получить ответы от Бога, но Его никогда не оказывалось рядом, чтобы эти ответы дать. При моем появлении она подняла голову, и я заметила, что из-за слез и слишком рьяного утирания лица платком у нее начисто стерлась одна из нарисованных бровей. Рядом с ней мерил шагами комнату пожилой мужчина, а у изголовья кровати стояла молодая девушка и гладила моего пациента по щеке. Медсестра, которую я сменяла, стояла напротив нее и настраивала инфузионную помпу.

— Здравствуйте, — я постучала по косяку, и медсестра вышла ко мне в коридор.

Свой отчет она сдала коротко и абсолютно безэмоционально. «Всё видела, всё умею» — таков был негласный девиз любой медсестры из реанимации травмы. Синдром невинного свидетеля. Разборки уличных банд. Огнестрельное ранение в позвоночник. На данный момент полный паралич, и по мере нарастания отека чувствительность продолжает падать. Пациент на вазопрессорах для искусственного поддержания средних показателей давления.

Травма от выстрела, кавитационный след от пули или последующий отек сотворили с его позвоночником страшные вещи. Он уже потерял способность двигаться, и по мере прогрессирования травмы способность чувствовать ускользала от него — сантиметр за сантиметром. Мы вместе с медсестрой проверили настройки капельниц и провели пальцами по его боку. Нащупав место, где чувствительность окончательно пропадала, мы поставили еще одну точку фиолетовым маркером, будто превращали его в бумажную куклу для игры «соедини точки», добавляя точку за точкой. Причитания на испанском за спиной не прекращались ни на секунду.

Воспользовавшись тем, что прежняя медсестра ушла, я тоже покинула палату. Мне нужно было подтвердить прием смены на компьютере в коридоре, а заодно полистать историю болезни и текущие записи врачей.

По правде говоря, я просто пряталась.

В медколледже у нас были лекции по культурным различиям, но там нас учили не столько понимать другие традиции, сколько просто «Быть Вежливыми» с людьми иных верований. Эта часть обучения зашла мне так хорошо, что теперь я могла «Быть Вежливой» даже с вампирами, так что со здешней ситуацией я уж точно должна была справиться. А часть меня всё никак не могла забыть тот позорный случай: я спросила у пациента, не frijoles (фасоль) ли он, вместо нормального «frio» (холодно).

Я какое-то время изучала медицинскую карту, стараясь сохранять максимально официальный вид, и узнала то, что в общем-то уже понимала: на койке лежал Хавьер Родригес, мужчина, восемнадцать лет. И это была последняя ночь в его жизни, когда он еще хоть что-то чувствовал ниже шеи.

Я закрыла карту, мысленно произнесла короткую молитву, надеясь, что врачи уже ответили на все самые страшные вопросы на прекрасном, красноречивом испанском, и вошла в палату.

ГЛАВА 16

У Хавьера были короткие темные волосы и широкие плечи. На нем была больничная рубашка и пластиковый воротник Шанца, фиксирующий шею в правильном положении и обеспечивающий покой.

Над ним стояла и гладила его по волосам то ли сестра, то ли девушка. Она была поразительно красива. Четкие, высокие брови над большими, густо накрашенными ресницами, губы обведены красным карандашом, но сама помада стерлась в центре — оттого, что она то и дело целовала Хавьера в лоб. Ее прямые черные волосы спадали на кровать до самых его подмышек.