Последний свет (ЛП) - Кунц Дин Рей - Страница 10

— Подержи меня за руку.

Он сделал, как она попросила.

— Это неловко, — сказала она.

— Что — на Гавайях держаться за руки неприлично?

— По крайней мере по моему опыту — это самое близкое, что у тебя вообще было к тайне, к чему-то такому, что тебе неловко было бы высказать. Ты думаешь… что я славная, но какая-то поломанная, и тебе хотелось бы меня починить.

Его глаза слегка расширились, но он сказал:

— Ну, нет.

— Да. Тебе от этого грустно, но ты думаешь, что я сломана. И в каком-то смысле так и есть.

— Если ты так говоришь, спорить не буду, но я не вижу, что сломана.

— Я не умею читать постоянно. Что бы я ни получала — если вообще получаю, — это вспышки. — Она отпустила его и протянула другую руку. — Попробуй эту.

— Может, потом ещё стол полевитируем, — сказал он, беря её левую руку в свою правую.

Озвучивая его невысказанный приговор, Макани сказала:

— Тебя пугает то, что я делаю, но ты думаешь, что я просто говорю вслух то, во что давно верю: будто ты так ко мне относишься. Ты думаешь, что я делаю вид, будто вижу обрывки твоих мыслей, чтобы у меня был повод говорить о наших отношениях вот так — прямо.

Он не отвёл от неё взгляда. Он был самым прямым, наименее уклончивым человеком из всех, кого она знала. Но он отпустил её руку — и в своих электрически-синих глазах она увидела то, чего больше не могла считывать прикосновением: он начал верить, что она и вправду, пусть в ограниченной мере, способна читать его мысли.

Попросив его о помощи, открыв ему свой самый тёмный секрет, она поставила их дружбу под удар. Он вполне мог обидеться на то, что она с первого касания его читала — и только сейчас призналась в своём даре. Хотя Макани верила, что он достаточно уверен в себе и слишком щедр душой, чтобы уйти в злость или страх, она также знала: в словах Рэйнерa Спаркса о том, что любого с её силой будут считать уродцем и угрозой, есть правда.

Пого отодвинул стул от стола, встал, отнёс кружку к раковине и вылил кофе.

— Пого?

— Думаю, — сказал он.

Он вернулся к столу, взял её кружку и вылил её кофе в слив тоже.

Потеряв интерес к синему кролику, Боб подошёл к Макани и положил голову ей на колени. Он закатил глаза, следя за Пого — от раковины к холодильнику.

Пого достал из холодильника две бутылки пива, открыл их и сказал:

— Пойдём, подышим по-настоящему — там и прибой слышно, — и распахнул для неё и для Боба заднюю дверь.

От патио мягко подсвеченный газон плавно сходил вниз к ограждению на краю обрыва — стойки из нержавейки и стеклянные панели. Справа, в углу участка, калитка вела к лестнице, которая зигзагами спускалась к пляжу.

Неподалёку от калитки стояла небольшая белая беседка — с резными деревянными деталями и двускатной крышей. Внутри были стол и четыре стула. Они с Пого заняли два стула, которые стояли так, что прямо смотрели на море и пляж внизу, где чёрная вода бросала на более светлый песок пенистый прибой — белый, как кружево свадебного платья.

Боб стоял, просунув голову между двумя балясинами перил, образующих низкую стенку беседки; двадцать четыре мышцы в его носу работали так, как четыре мышцы человеческого носа не смогли бы никогда. Море было богатейшим источником тончайших запахов, а для любой собаки обоняние — лучший инструмент наблюдения и понимания мира.

— Ты и правда это можешь, — сказал Пого.

— Да.

— Одним прикосновением.

— Да.

— Но ты видишь не всё.

— Только вспышки. Я вижу то, на чём человек в этот момент больше всего сосредоточен, чем одержим… и чего не хотел бы, чтобы знали.

Он помолчал.

Они оба смотрели на море.

Макани была благодарна пиву. Сначала, когда она держала бутылку в дрожащей руке, горлышко щёлкало о зубы при каждом глотке — но потом перестало.

Наконец он сказал:

— Это то, что ты всем сердцем хотела бы не уметь.

— Господи, да.

— Расскажи.

Она говорила о том, как ей было шестнадцать — и как на неё легла эта дикая ноша. О том, как друзья и семья вдруг стали слишком хорошо знакомы. О том, как она уехала с Гавайев прежде, чем окончательно и непоправимо отдалилась от тех, кого любила.

Когда она начала, недавно взошедшая луна ещё была слишком далеко на востоке и не успела раскрасить море. К тому времени, как Макани дошла в рассказе до Рэйнерa Спаркса, Пого сходил в дом и принёс ещё два пива. Когда она закончила, они снова сидели молча, глядя на изморозь лунного света на гребнях прибоя и на искажённое отражение лунного лица, вытянутое длинной дорожкой по огромным водам.

Тишину ей было вынести труднее, чем Пого. Она заговорила первой:

— Мне не следовало валить на тебя всё это. Ты ничего не можешь сделать. И мне ничего не остаётся, кроме как бежать.

Поглаживая голову Боба, лежавшую на его левом колене, Пого сказал:

— Только не начинай мне тут Керуака, О’Брайен.

— То есть?

— Когда ты позвонила, я как раз пытался прочитать «В дороге» примерно в тысячный раз. И больше пытаться не стану.

Пого был из семьи достигаторов. Старшие брат и сестра были целеустремлёнными и успешными — каждый в своей профессии; такими же были и родители. А он не хотел ничего из этого — только солнце, море и сёрферское сообщество. Он избежал колледжа, вылепив себе образ интеллектуальной пустоты и удерживая идеальный средний балл 2,0 все школьные годы, из-за чего высшие учебные заведения не жаждали видеть его у себя. Родители очень его любили, но ещё и жалели — из-за того, что считали его ограниченным. Они ни разу не видели его с книгой, хотя на самом деле он был запойным читателем.

— Дело не в том, что у Керуака отталкивает его гонзо-стиль, — сказал Пого. — Дело в этих идеях бит-поколения о том, что в жизни важно, во всём этом позёрстве и безрассудстве в отношениях. Ты больше не уйдёшь в бега, О’Брайен. Это и есть Керуак. Жизнь не найдёшь, убегая от неё.

Хозяин дома держал пистолет в ящике прикроватной тумбочки. Пого сказал, что это Ruger P944 под .40, с магазином на десять патронов. Сам вид короткоствола обычно вызывал у Макани тревогу, но не этот — возможно, потому что, если понадобится, пользоваться им собирался сам Пого, а ему она доверяла: он сделает то, что нужно.

Пистолет лежал на кухонном столе, пока они ужинали салатом и пиццей.

— Мне не следовало этого делать, — сказала она.

— Сыр и пепперони? Холестерин — сплошной развод.

— Я о другом. Я подвергаю тебя риску.

— Мы рискуем с самого рождения.

— Ты и правда такой спокойный, каким кажешься?

— А что, есть закон, который это запрещает?

— Правда, мне лучше уйти.

— Только не вынуждай меня прострелить тебе ногу, чтобы удержать тебя здесь.

Она улыбнулась — несмотря на страх и чувство вины.

Пого взял пистолет с собой, когда они вывели Боба во двор — на его последнее дело на ночь.

Пока они ждали собаку, Макани сказала:

— Ты действительно веришь мне во всём этом.

— Полностью. Ты доказала, что умеешь читать мысли.

— Но Рэйнер Спаркс и всё такое… это уже совсем за гранью.

— Год назад или около того я кое-что видел.

— Что именно?

— Ничего подобного. Но с тех пор мир выглядит иначе.

— Иначе как? — спросила она.

— Более странным, чем раньше. Загадочным.

Под всё более отступающими звёздами луна висела высоко и кругло, а ниже, в ночи, её дрожащий призрак бродил по морю.

— Загадочным, — согласилась Макани. — И чертовски красивым.

— Пожалуй, нет ничего более чарующего, — сказал Пого, — чем большой чёрный пёс, который писает при лунном свете.

Когда он принёс чемодан Макани из её машины, Пого включил сигнализацию по периметру.

Немного после девяти они вместе задвинули портьеры и застелили постель во второй из двух гостевых спален. Простыни были из ткани с высоким числом нитей и на ощупь казались мягкими, как сам сон.