Партизан. Отряд (СИ) - Муха Руслан - Страница 42

Сенька Кривой — сразу стало понятно, откуда взялось такое прозвище: был обрюзгший, небритый мужик с бельмом на левом глазу. Он с перепугу так и замер со стаканом в руке. Мутный самогон из покосившейся бутыли лился прямо ему на штаны. На рукаве криво сидела белая повязка.

Он уставился на нас, его кадык судорожно дернулся. Он неловко повел локтем, и стакан Петра со стуком покатился по столешнице, вдребезги разбившись об пол.

— Братцы… — просипел он, вжимаясь в спинку стула. Его рыхлое, небритое лицо мелко тряслось от животного ужаса. — Ребятушки, не губите! Я ж свой! Я от наших тут оставлен, связной я! Это ж прикрытие мое! Клянусь, не полицай я, повязку чисто для вида нацепил, чтоб фашисты доверяли! Я ж для отряда тут остался, сведения собираю, никого пальцем не тронул, Христом богом молю!

— Заткнись, — негромко бросил я, нехорошо усмехнувшись.

Разумеется, я не поверил ни единому его слову. Ишь, какая гнида хитрожопая попалась — под прикрытием он, видите ли. Окинув взглядом прокуренную комнату, я приметил сбоку, за облупленной печкой, тяжелую, обитую по краям железом дверь. Чулан для арестованных. Отлично. Именно это мне и нужно.

Я шагнул к Сеньке, рывком схватил его за ворот засаленной рубахи и резко поставил на ноги. Полицай оказался грузным, однако совершенно обмяк от страха. От него резко пахнуло мочой. Вот едрить-мадрид, еще и обоссался от страху…

— Значит, хотел дождаться своих хозяев? — холодно процедил я сквозь зубы и резко швырнул его в сторону печи. Сенька споткнулся и рухнул на колени, скуля и закрывая голову руками. — Где ключи от чулана? — рявкнул я.

Он указал дрожащим пальцем в сторону стола. Я кивнул Мартыну, тот метнулся к столу, выдвинул ящик, достал тяжёлый ключ, а после бросился в сторону двери в сенях, что вела в подклеть.

Мартын откинул тяжёлый деревянный засов и распахнул дверь. За ней оказался тёмный, сырой чулан, где хранили картошку и соленья. В такой темнице можно было запереть и не одного человека.

— Не надо! Христом Богом молю, не убивайте! — завизжал Сенька, ползая по полу и пытаясь ухватить меня за сапоги. — Что хотите сделаю! За Родину! За Сталина! Всё, что скажете, сделаю!

Я брезгливо стряхнул его руки с моей ноги и пнул под ребра. Не сильно так, но достаточно, чтобы он охнул и свернулся калачиком.

— За Родину, говоришь? — процедил я. — Вот эта возможность тебе как раз сейчас и предоставится.

Я ухватил полицая за шиворот и затолкал в темноту чулана. Он глухо ударился о дощатый пол, заскулил.

— Сиди тихо здесь, — зло процедил Мартын, прикрывая дверь.

Я заглянул в трофейный мешок, который мы забрали из разбитого грузовика. Желтоватые шашки тола лежали плотными рядами. Детонаторы, шнур, проволока — всё на месте.

Тол пригодится для других домов. Пара шашек на крайние избы, чтобы встретить карателей на въезде. Ещё одна под дом старосты, если они там решат устроить штаб.

А вот для Сеньки я приберёг кое-что другое.

Я отложил мешок в сторону, вытащил из подсумка немецкую «колотушку». За поясом у меня висело ещё две, но именно эту я оставлю здесь.

— Гранату на растяжку? — шепотом спросил Мартын, наблюдая за моими руками.

— Именно. Когда дверь рванут на себя — выдернут чеку. И тогда будет бабах.

Я нашёл щель между кирпичами в кладке печи — как раз подходила по размеру, чтобы плотно зажать рукоятку гранаты. Засунул «колотушку» туда, рукояткой к двери, боевой частью вглубь. Граната сидела мёртво — ни сдвинуть, ни повернуть.

Достал из кармана моток бечёвки, отмотал метра два. Один конец намертво привязал к внутренней ручке двери, второй — к фарфоровому кольцу на шнуре гранаты. Оставил дверь буквально на миллиметр приоткрытой.

А затем просунул в щель чулана конец обычной веревки и окликнул полицая:

— Держи веревку, Сенька. Вот тебе возможность искупить вину. Как услышишь немцев — дерни за неё, и они взорвутся. Понял? Вот тогда и искупишь свою вину перед Родиной.

— П-понял! Да, конечно, сделаю! — сдавленно ответил он из темноты.

Но выдавал он себя с головой — даже по голосу было ясно, что врёт. Я прекрасно понимал, что ничего подобного Сенька делать не станет. Решит, что сидит тут запертый с каким-то подрывным устройством, со страху эту веревку сразу бросит, а как только услышит немецкую речь…

Обрадуется. Начнёт кричать, звать на помощь. Немцы придут на голос, рванут дверь на себя. И тогда выдернется чека. Три-четыре секунды замедления — и граната рванёт в замкнутом пространстве. Вместе с Сенькой и теми, кто придёт его спасать.

— Готово, — тихо произнес я. — Если они его найдут — он утащит их за собой. Если нет — он сдохнет здесь от голода и страха.

Ответом мне был только сдавленный, животный скулеж. Он поверил. И теперь будет сидеть там, боясь даже дышать, пока каратели не придут за его душой.

— Пошли, — бросил я, взглянув на Мартына. — Пора.

Выходить через дверь было нельзя — растяжка уже ждала своего часа. Окна были наглухо заколочены досками, но Мартын, крякнув, в несколько сильных ударов прикладом вышиб старое дерево. Выломав раму, мы по очереди вывалились наружу, сразу окунувшись в густое, душное пекло. День стоял в самом разгаре, солнце палило нещадно, раскаляя пыль под сапогами.

У жителей деревни оставалось совсем мало времени, чтобы исчезнуть.

Тем временем на улицах уже кипела горькая, надрывная суета. Как хату бросить? В ней же вся жизнь зашита стольких поколений, в каждом венце смолистом, еще дедами рубленом. Тут рождались, тут помирали, в этой печи хлеб пекли. Каждую половицу босыми ногами до блеска вышаркали, каждую яблоньку в саду из прутика выходили. Бабы голосили, припадая к дверным косякам, словно с родным человеком прощались. Сурово глядели на свои жилища седые старики да калеки. С потемневшими от горя лицами они тяжело и угрюмо гладили на прощание теплые бревна родных изб. Отрывать себя от родного гнезда приходилось с мясом, по живому.

Лиза заняла позицию на окраине, держа под прицелом тракт на случай, если немцы появятся раньше времени. Роза, Янык и Глаша бегали по дворам, поднимая людей. Мартын всё ждал, когда мы отправимся минировать дома, но сначала надо было увести местных от греха подальше. В такой суматохе неровен час кто-нибудь зацепит растяжку и подорвется по глупости.

Но многие медлили. Метались по избам, хватались за нажитое, не желая верить, что беда уже на пороге, и что всю их прошлую жизнь придется оставить здесь. Я вышел на середину улицы. Я не собирался толкать пафосные речи — не нужно этого тут. Никакого геройства, никаких красивых слов. Только голая правда.

— Слушайте меня! — рявкнул я так, что гомон на мгновение стих. — Подходы и крайние дома заминированы! Останетесь здесь — взлетите на воздух вместе с немцами. А если чудом уцелеете — сгорите заживо, как люди в Малевичах! Карательная операция сорвана, они злы как черти и никого не пощадят. Уходите сейчас, если хотите жить!

В толпе ахнули. Какой-то седой старик из местных, с горящими от ненависти глазами, вдруг выступил вперед:

— Правду парень говорит! В Малевичах ироды никого не пожалели, и нас порешат! Бросайте всё, бабы, в лес уходить надо!

Он словно заразился яростным, отчаянным энтузиазмом и, не хуже заправского командира, бросился подталкивать замешкавшихся соседей, подхватывая их узлы:

— А ну, шевелись, товарищи! Неровен час фрицы нагрянут! Нечего тут сопли жевать, жить надо!

Пока старик распекал односельчан, подгоняя их к сборам, мы с Мартыном не теряли ни минуты. Нужно было перекрыть подходы, поэтому остатками трофейной взрывчатки и гранат мы распорядились жестко и расчетливо. Брошенная на самом въезде старая телега превратилась в смертельную ловушку для незваных гостей, а под домом у въезда мы заботливо уложили тол. Карателей ждал по-настоящему горячий прием.

Уговоры старика сделали свое дело и лед тронулся. Люди засуетились, лихорадочно пакуя пожитки, но без заминок не обходилось. У одного из дворов упиралась и тонко, на одной ноте голосила полоумная бабка. Она размахивала сухими, как ветки, руками и наотрез отказывалась сходить с крыльца. Роза подошла к ней, мягко, по-доброму взяла под локоть.