Партизан. Отряд (СИ) - Муха Руслан - Страница 17

Я отправлял на риск, по сути, еще совсем детей. Наверное, морально я был к этому совершенно не готов. Только сейчас, сквозь пелену дикой усталости, до меня начал в полной мере доходить тот груз, который всё это время тащил на себе Белый.

Да, у нас пока не было потерь, мы еще не хоронили своих, но я уже понимал его вынужденную жесткость. Как военный, я осознавал непреложную истину: здесь, в глубоком тылу, в условиях лютой оккупации, когда людей катастрофически не хватает, перебирать не приходится. В дело пойдет любая сила, любая помощь. Для победы и выживания отряда необходим каждый человек.

Но холодный расчет — это одно, а смотреть в спины уходящим на задание девчонкам и парням, которые жизни толком не видели— совсем другое.

Мысли снова тяжелым, неповоротливым жерновом вернулись к Малевичам. Перед глазами стояли догорающие угли костра. Каратели наверняка уже вошли во вкус и были совсем рядом. Если они сожгли соседей, значит, вскоре могут прийти и в Денисовку. И когда это случится, мы обязаны будем дать им бой, иначе от деревни останется такое же черное пепелище.

Но абсурд ситуации заключался в том, что именно сейчас, когда нужно было собирать силы в кулак и готовиться к схватке, я был вынужден распылять отряд. Я раздавал своих самых опытных и надежных бойцов направо и налево: Макар с Лизой ушли конвоировать Прутика, чтобы вырезать эту внутреннюю гниду; вторая группа только что отправилась на рынок за солью; а вечером еще одним ребятам предстоит лезть в темноту на поиски банок для тушенки.

Я раздробил отряд, остался в лагере с горсткой людей, практически малышей, и теперь меня изнутри выедала бессильная, тягучая тревога. Оставалось лишь надеяться, что мой расчет верен, и все они вернутся живыми до того, как в лесу появятся чужие цепи.

Держаться на ногах больше не было никаких сил. Проводив взглядом ушедших за солью девчат с ребятами, я дождался, пока лагерь покинут Прутик с Макаром. Я долго смотрел им в спины, точно зная, что где-то там, в лесной чаще, уже затаилась Лиза, готовая в любую секунду взять предателя на прицел и вести его так до самого конца.

Лишь когда их силуэты окончательно скрылись в лазе малинника, я развернулся и на ватных ногах побрел вглубь лагеря. Своей отдельной командирской землянки у меня еще пока не было, но сейчас это не имело ровным счетом никакого значения. Я просто ввалился в первую попавшуюся, даже не разбирая, чья она и спит ли там кто-то, рухнул на свободные нары прямо в одежде и провалился в глухую, тяжелую темноту еще до того, как голова коснулась жесткого изголовья.

Интерлюдия

Вашингтон, США

1 июня 1942 года

Вашингтонская духота проникала даже сквозь плотно задернутые портьеры. Кабинет посла в здании советского посольства на Шестнадцатой улице был просторным. Правда воздух в нем всё равно казался вязким и влажным, как в оранжерее. Даже мерно гудящий под потолком вентилятор не помогал, а только гонял теплую сырость из угла в угол.

Молотов настоял на том, чтобы это совещание прошло здесь, на суверенной территории. Он не доверял гостеприимству Рузвельта, резонно полагая, что в предоставленном ему правительственном Блэр-хаусе у стен наверняка есть уши.

Внизу, за окном, в сгущающихся сумерках сновали желтые кэбы, направляясь в сторону правительственного квартала и Белого дома. Там сегодня утром они согласовали с американцами черновик коммюнике. В тексте значились громкие слова о «полной договоренности» по открытию Второго фронта. Слова, которые едва ли стоили дороже бумаги, на которой были напечатаны.

Вячеслав Михайлович Молотов стоял у окна, заложив руки за спину. Несмотря на духоту, его серый костюм сидел безукоризненно: ни единой складки, воротничок сорочки жестко подпирал подбородок.

За большим столом, заваленным папками с шифрограммами, сидели его спутники. Они хранили молчание: в присутствии наркома заговаривать первыми было не принято.

Советник посольства Андрей Громыко не сводил глаз с документов. Он был ещё молод, но война и аппаратная мясорубка наложили на него отпечаток досрочной зрелости. Густые темные волосы, упрямый, тяжелый подбородок и непроницаемое, почти лишенное мимики лицо. Громыко был кряжистым, основательным. Даже просто перебирая листы, он излучал напряженное внимание. Казалось, он протоколирует в уме даже траекторию полета мухи над столом.

На другом конце стола сидел посол Максим Максимович Литвинов. В свои шестьдесят пять он выглядел глубоко уставшим стариком. Грузный, плотный, он тяжело дышал в этой вашингтонской парной. Вытащив из нагрудного кармана платок, Литвинов медленно протирал стекла очков в круглой оправе и выступавший на лице пот. Его руки с короткими, толстыми пальцами чуть заметно подрагивали.

В собственном кабинете Литвинову было тяжелее всех. Он был дипломатом старой, еще ленинской школы, блестяще знал английский, понимал буржуазный мир и именно он в тридцать третьем выбил у Рузвельта дипломатическое признание Союза. Но между ним и стоящим у окна Молотовым висела застарелая, непримиримая вражда. Три года назад, перед пактом с немцами, Сталин сместил Литвинова, поставив на его место этого «железного зада». И теперь Литвинов, был вынужден сидеть здесь, на положении подчиненного, и физически ощущать исходящий от Молотова холод.

В углу комнаты, у двери, замер Владимир Павлов. Круглолицый, в строгих очках, самый младший из присутствующих. Несмотря на молодость, он обладал выдающимся талантом к языкам, а его главным достоинством был безукоризненный классический английский — именно поэтому он стал личным переводчиком наркома. Павлов переводил настолько стремительно и точно, что собеседники быстро переставали замечать языковой барьер. Сейчас он стоял неподвижно, почти слившись со стеной, и внимательно слушал, оставаясь безмолвной тенью.

— Товарищи, — прервал затянувшееся молчание Молотов и медленно повернулся к ним. — Проект коммюнике согласован. Формулировка об открытии второго фронта американцами принята. Но мы же с вами не дети, чтобы верить в чудеса. — Голос наркома зазвучал сухо. — Это пока только слова. Американцы воевать не спешат. Они хотят, чтобы всю грязную работу сделали мы.

Литвинов тяжело вздохнул, пряча платок в карман:

— Они исходят из сугубо прагматичных расчетов, Вячеслав Михайлович. Генерал Маршалл и адмирал Кинг приводили нам конкретные цифры. Для крупной высадки во Франции в этом году у них элементарно не хватает десантных судов и тоннажа. Они боятся Ла-Манша.

— Они боятся потерять своих людей, — металлическим тоном отрезал Молотов, жестко глядя на посла. — Рузвельт — хитрый политик. Он дал нам эту бумагу, чтобы мы продолжали держать удар. А Черчилль в Лондоне делал всё, чтобы саму идею выхолостить. Англосаксы будут ждать, пока мы с немцами окончательно обескровим друг друга.

Громыко тяжело оторвался от стопки свежих шифрограмм. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас казалось потемневшим от усталости и напряжения. Он исподлобья посмотрел на наркома.

— Харьковский котел, — голос советника прозвучал глухо, словно он физически ощущал тяжесть лежащих на столе сводок. — Почти триста тысяч безвозвратных потерь. Южный фланг практически оголен. Если вермахт сейчас ударит на Сталинград и рванется к кавказской нефти, без немедленной помощи извне мы их не удержим.

Молотов выдержал этот взгляд, ни единый мускул не дрогнул на лице.

— Зато теперь у нас есть главное… Информация, — нарком обвел присутствующих холодным, расчетливым взглядом. — Мы знаем векторы их ударов. Ставка уже перебрасывает резервы, чтобы забетонировать юг. Если мы успеем выстроить оборону… возможно, Второй фронт понадобится нам уже не так отчаянно. Во всяком случае, мы не станем вымаливать его на коленях.

Молотов прошелся по кабинету, привычно заложив руки за спину и продолжил:

— Союзники прагматичны. Американцы никогда не станут вкладываться в банкротов. Если они увидят слабину, если решат, что мы стоим на краю пропасти, не стоит сомневаться, что они спишут нас со счетов и отложат высадку в Европе до лучших времен. Поэтому здесь, в Вашингтоне, они должны видеть только непоколебимую уверенность. Пусть Рузвельт и его советники зарубят себе на носу: мы не проиграли кампанию. Мы перегруппировываемся для ответного удара.