Чёрная речка - Быков Дмитрий Львович - Страница 15

Данзас не любил экивоков и приступил прямо к делу.

— Вы заметили, должно быть, — сказал он после первой чашки кофею, — что у Пушкина с Корсаковым род особенной близости.

Чириков поморщился.

— Я предпочёл бы это услышать от них, — ответил он.

— Я не сплетник, — возмутился Данзас. — Я пришёл, чтобы вы нашли… чтобы вы дали… Эта история зашла чересчур далеко, и они не были осторожны.

Чириков молчал, не зная, как реагировать.

— Словом, Корсаков женщина и осенью должен родить, — решился Данзас.

Этого Чириков не ожидал. Он и вправду замечал, что эти двое смотрят друг на друга не очень хорошо, и во взглядах читалась не столько юная страсть, сколько страх. Это была та высшая фаза любви или, верней, та идеальная её форма, когда всё время беспокоишься за другого. Они постоянно боялись друг за друга и, как видно теперь, не без оснований. Это было не мужеложество, а, пожалуй, хуже. Он не мог ещё определить, что по нынешним обстоятельствам хуже — преступление на почве естественной страсти или страсть противоестественная. Рассудив сам с собой, он решил, что противоестественная хуже. В том, чтобы юноша и девушка, вдобавок гениально одарённые, в условиях новейшего просветительного учреждения полюбили друг друга, не было ещё ничего страшного. Страшно было то, что они произвели третьего и этого третьего нельзя было скрыть.

— Я полагаю, одно надо сделать прежде всего, — проговорил Чириков после трёхминутного молчания. — Не должен знать никто, кроме вас. В вашу скромность я верю. Остальные — вы знаете, что для них это будет приключение. Для Пушкина всё бравада, и я уверен, что он гордится. Для него это тоже творчество.

Данзас про себя подивился прозорливости рисовальщика. Поля стыдилась и боялась, Пушкин гордился.

— Дельвиг знает, — сказал он, — но Дельвиг знает всё. От остальных мы скроем, пока можно.

— Какой срок?

— Три месяца.

— Что ж вы ждали! — с досадой крикнул Чириков.

— Они сами не сразу поняли.

— Про естественное право они всё понимают, а про это не сразу. Впрочем, чего мы хотим…

— Знаете, — вдруг сказал Данзас, — а правда, больше было бы толку, если б анатомию преподавали. Я думаю, многие из наших — Кюхельбекер, например, — до сих пор не знают, как устроена женщина.

И эта мысль, особенно применительно к Кюхельбекеру, показалась так верна, что они засмеялись.

— Ну-ну, — сказал Чириков. — А вы сами знаете, как устроена женщина?

— Я — знаю, — спокойно сказал Данзас. — У меня весной, помните, горячка была? Лоер за мою жизнь не ручался, я три недели валялся дома. Ходила за мной Анна, горничная. Она устроена хорошо. Настолько хорошо, что я сразу пошёл на поправку. При виде Анны я как бы весь вставал. Человек, знаете, тянется за ним.

И они засмеялись опять.

Сам Чириков лишился невинности в двадцать один год и покраснел при воспоминании. Эта нынешняя молодёжь развивалась быстро, и физическое развитие шло, как видим, впереди умственного. Сперва они делали, потом думали.

— Я полагаю, от его семьи… от её семьи скрывать бессмысленно, мы не сумеем тут всё это устроить. Можно договориться, что для лечения отпустят за границу или в Крым — Корсаков слаб грудью, кашлял часто, припишем чахотке. Бог даст, не сбудется. Потом, может быть, с пропуском года вернётся, а может быть, экстерном…

— Я о другом, — поморщился Данзас. — Что сейчас об экзаменах, главный экзамен они уже сдали… Пушкин, вероятно, думает о браке, я не хотел бы их разлучать надолго. Это может стоить им обоим рассудка.

— Но какой брак? — в недоумении воззрился на него Чириков. — О каком браке сейчас говорить? Да его семья в ужас придёт, он ребёнок!

— Он менее ребёнок, чем вы, и даже, думаю, чем Егор Антоныч, — сказал Данзас, имея в виду директора. — И отвечать за неё он вполне сможет, а вот как они будут по отдельности…

— Вот об этом точно не может быть сейчас и речи, — отрезал Чириков. — Другое меня заботит: возможно, нам придётся докладывать выше…

— Этого никак нельзя, это им лучше сбежать немедленно, — твёрдо сказал Данзас. — Никаких дознаний, никаких донесений. Я поэтому к вам, а не по начальству.

Видимо, лицеисты рассматривали Чирикова как своего посланника или посредника в мире лицейского начальства, и это ему, пожалуй, льстило.

— Но тогда надо забрать её домой как можно скорей. Положим, с лазаретом я договорюсь, но как сказать Егору Антонычу?

— Это мы найдём. Главное сейчас — снестись с её семьёй и объяснить, насколько серьёзно дело. Я, кстати, на этот случай — если они там вознегодуют или захотят вытравить ребёнка, — мог бы её на первое время взять к своим, а потом, когда родит… тогда можно как бы поставить семью перед свершившимся фактом, — предложил Данзас, совершенно уверенный в благородстве и доброте отца.

— Ну нет. Этого мы брать на себя не можем. Или уж вы думаете, что ваша семья полюбит её больше, чем собственная?

— У неё, сколько знаю, не очень ладно всё обстояло в семье. Она вообще в семье всегда казалась чужой девочкой, и часто ей бывало не с кем поговорить, — Данзас уже зажёгся собственным благородством и представлялся спасителем. — А уж потом, когда деваться будет некуда…

— Как раз тогда всего опаснее. Они могут отдать ребёнка в чужую семью, а этого она точно не выдержит, — Чириков даже содрогнулся при этой мысли. — Нет, конечно, только оставить её в семье, чтобы они привыкли, а потом уже… Но если мы действительно не хотим скандала и тем более не допустим, чтобы дошло до государя… Мне, вероятно, придётся ехать к ним, отпрошусь здесь, решим… и тогда они заберут её. Я поеду в понедельник, надо выдумать предлог для отлучки, но это, положим, я сочиню. А вы предупредите Пушкина — у него язык как помело, — чтобы он…

— Он серьёзно ко всему относится, — сказал Данзас уверенно. — Даже и повзрослел… хотя, казалось бы, куда уж.

И всё получилось так, как рассчитал Чириков — с тою только разницей, что семья не увидела в этом позора, а напротив, скорее обрадовалась. До них, вероятно, не сразу дошло. Пока ясно было только, что любимая дочь возвращается из долгой отлучки, и отец всегда говорил, что ну его к чёрту, это образование, семья важней. У Пушкина и так называемого Корсакова, чьё исчезновение ещё предстояло объяснить другим ссылками на слабое здоровье, была последняя ночь. Оба чувствовали, что она не последняя, но запастись памятью следует надолго, и потому они почти не говорили.

— Мне никто не будет нужен, — повторяла она.

— Я больше всего беспокоюсь, как ты будешь с ним, — Пушкин отчего-то был уверен, что будет сын. — Я не представляю, как воспитывать вообще. Меня вот не воспитывали. Нельзя, нельзя ни в чём ограничивать. Не знаю, как ты будешь справляться, только об одном прошу тебя: не отдавай его никуда учиться, будь с ним. Семья первое дело. Если бы мы жили в семьях, ничего бы не было, спокойно поженились бы.

— Мы бы не увиделись, — поправила она.

— Да кой чёрт, всё равно нашлись бы. Не отдавай. Я потом найду способ, сбегу как-нибудь, будем путешествовать вместе. Да, и постарайся, чтобы не писал стихов. Я не то чтобы ревную, но два поэта в семье много.

— Умоляю тебя, пиши мне. И присылай всё, что напишешь.

— Я напишу драму, — сказал Пушкин важно. — Драму о переодетой девочке, она жаждала знаний, получила образование, сделалась папессой, а потом забеременела. Это будет про нас.

— Если бы я могла опять одеться мальчиком и остаться с тобой! — прошептала она, и Пушкин даже в этот момент подумал, что надо эту реплику запомнить для пьесы. В нём сидел проклятый механизм, заставлявший всё запоминать и пускать в дело; это было вроде музыкальной машины, где на диск нанесены колышки, об эти колышки зацепляются колокольчики и издают мелодию. Мелодия всегда была ужасна, невыносимо тосклива. Пушкину хотелось плакать, но плакать было стыдно. Ему было невыносимо жаль свою единственную женщину, он знал, что никого никогда не полюбит с такой силой, и вообще нет ничего, кроме любви двух умных подростков: всё остальное близко не подходит к таким высотам. Каков же будет их ребёнок?