Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 35

— Он ждал Бородина, — сказал Юсупов.

Кульнев провел ладонью по столу.

— Он ждал чего-то понятного. Мы Бонапарту сухожилия подрезали. Бертье выбыл, Мюрата нет. Теперь француз каждый мост щупает.

— Значит, саламандрового Бородина не будет?

— Будут мелкие бои. Десяток стычек выпьет больше крови. Москва открыта.

Исчерченная бумага сулила бесконечные задержки. Красивого сражения не предвиделось.

Юсупов выпрямился.

— Сперанскому: склады держать наготове, подводы — в упряжи. Сводки от Можайска тащить прямо сюда. Любой слух о Саламандре и Толстом — ко мне.

Юсупов слушал, как за окном ржут кони и на дворе матерится фурштатский офицер.

Григорий Пантелеевич не учил их побеждать, он вколачивал в головы, что делать в такой день. Мастера здесь не было, зато Штаб работал.

Утром зачастила вереница вестовых. Первым объявился казачий урядник с затертой до дыр запиской от Фигнера. Следом волостной староста через переводчика-проводника вытряс душу из интендантов, добиваясь расписки за двух уведенных ночью лошадей. Через час новый гонец доложил, что французы приставили к связным офицеров и выпускают их крупными группами.

Кульнев нависал над столом из кулибинского кресла и разделывал каждого доносчика одними вопросами: где, когда, сам видел или чужой треп пересказываешь?

— Красоты слога прибереги для реляций, братец, — оборвал он урядника. — Давай суть.

Казак, за ночь явно наслушавшийся слов и покрепче, даже глазом не моргнул.

— Суть простая, ваше превосходительство. Француз связных нынче бережет. Один пакет с бою взяли, второй офицерик под шинелью прятал. Все равно нашли.

— Кто брал?

— Партия Александра Самойловича да наши казаки. Местный мужик оврагом вывел.

— Потери?

— Казака зацепило. Стрелок жив, только ногу свихнул.

— Куда раненых отправили?

— В третий двор, — отозвался Муравьев-Апостол, не поднимая головы. — По вчерашнему распоряжению князя. Врачебный ящик уже там.

За столом говорили только по существу, как будто они вновь на учениях в Архангельском и это многих успокаивало. Кульнев этим спокойствием молодых восхищался, не понимая откуда оно.

Сам Фигнер в этой кутерьме не показывался. За него говорили люди, партизан собрал тех, кто прежде действовал порознь: казаков, егерей, старост, беглых возчиков, уже понюхавших французского пороха. Толпа рубак ради одного лихого наскока его не занимала.

Великая армия волокла за собой раздувшиеся обозы и фураж. Нитки торчали отовсюду — выбирай и дергай. Местные вели партизан лесными тропами, казаки резали разъезды.

— Просит новых проводников и серебро, — Сергей Муравьев-Апостол пробежал глазами вторую записку.

Слово «лешие» давно гуляло по французским бивуакам: сперва солдатской шуткой, потом суеверной бранью. Фигнер распоряжался этим страхом, одному пленному показывали истоптанную землю, где прошли всего пятеро казаков, и давали насчитать целый эскадрон. Другому позволяли подслушать разговор о засаде у дороги, когда стрелки уже топали к дальней переправе.

— Шайкой их теперь не назовешь, — тихо произнес Муравьев-Апостол. — Почти правильное войско.

— Войско, — хмыкнул Кульнев.

Юсупов добавил:

— Деревни должны держать нашу сторону. Обозлим мужиков — ослепнем.

Пестель молча заскрипел пером. Еще недавно подобные слова отдали бы сухой канцелярщиной, у каждого перед глазами стояли «глаза»: мальчишка на опушке, баба у колодца, считающая телеги, дед, который проведет сотню мимо топей.

За полдень прискакал вестовой от Пахомова.

Писарь развернул бумагу, начал диктовать и осекся. Юсупов выхватил лист из его пальцев. Кривой почерк расползался между бурыми пятнами.

«Вышли чисто».

К вечеру в штаб приволокли стрелка из той же партии. Его напоили водой, и Кульнев сразу прижал парня к стенке. Парнишка не юлил, бравадой не давился. «Аврора» под управлением Ивана вывела их к тракту. Пахомов знаками расставил номера, указал позиции. Из пневматики сработали, француз спохватился, когда наши уже растворились в лесу, люди доверяли друг другу.

К сумеркам принесли очередную весть.

Загнанный офицер сунул пакет Муравьеву-Апостолу. Сергей Иванович быстро прочел, тяжело взглянул на Юсупова и молча передал лист Кульневу.

— Нея зацепили, — каркнул генерал. — Три источника подтверждают. Маршала выбили из седла. Жив, плох. Француз удваивает охрану штабов.

— Кто бил?

— Фигнер доносит про казаков на тракте. Пахомов черкнул, что «Аврора» там крутилась. Подробностей нет.

Раненых генералов заносили в отчеты цифрами; имя Нея меняло расклад. Бонапарт снимет сотни солдат с передовой и привяжет к штабным каретам.

Никто не заорал «ура». По лицам, однако, прошла одна и та же мысль, Отряд пережил пленение своих создателей и продолжал жрать неприятеля.

На следующий день пожаловал Сперанский и с порога потребовал расходные книги.

Князь встретил его у крыльца. Двор был в возбуждении, между гружеными подводами бегали люди, вестовые остужали загнанных лошадей, писарь до хрипоты торговался с управляющим за каждую меру овса. Стянув перчатки и отдав их слуге, Михаил Михайлович прошел мимо штабных карт. Внимание его осталось во дворе — на лошадях и возчиках.

Голова у Сперанского работала по-своему. В конторе ему сразу очистили место. Писарь Сперанского уже выводил заголовки на чистых листах, пока остальные усаживались.

Юсупов давал деньги и титул; Сперанский связывал все таким порядком, что интенданты отвечали головой за каждый выпавший гвоздь.

Вскрыли пухлый пакет из Твери. Екатерина писала, что под Тверью собирали свежие «Авроры». Баллонов остро не хватает. Кожа для ремней пришла дрянная, холстина для чехлов сносная, стекла для оптики надо доводить. Новых мастеровых посадили на казенный паек, семьи расселили по дворам. Кузнецы воют от качества металла, Кулибин бракует железо так, будто кривые полосы ему кует сам Бонапарт.

Последний пассаж Юсупов прочел вслух. Кульнев криво усмехнулся:

— Прав Иван Петрович, на гнилом железе далеко не уедешь.

Под новой строкой Юсупов поставил роспись. Пальцы больше не дрожали.

— Кулибину что отпишем? — напомнил Пестель.

— Железо выделили. Пусть готовит испытания и бережет людей.

Сперанский посмотрел на князя с явным одобрением.

— Государственный подход.

— Скорее подход Григория Пантелеевича.

При имени Саламандры все замолчали. Пестель отложил перо, Муравьев-Апостол отвернулся к окну. Отсутствие главного мастера и без того тянуло жилы.

Кульнев первым оборвал паузу:

— Что с обменом?

Сперанский снял очки и медленно протер стекла батистовым платком.

— Вопрос подняли через Государя. Маршал Удино жив, сам Беверлей к нему ходит, содержание достойное. Момент для обмена прощупываем.

— Осторожность Григория из плена не вытащит, — прорычал Кульнев.

— Государь пошел другим путем. Григория Пантелеевича официально признали офицером и задним числом произвели в штабс-капитаны. Через парламентеров Двор потребовал полный отчет о его здоровье, со ссылкой на правила войны.

Юсупов буркнул:

— Звание свободы не дает.

— Они заставляют французов вести протоколы, — ответил Сперанский, возвращая очки на переносицу. — Сгноить гражданского, пусть и барона, легко. С русским штабс-капитаном сложнее, пока Петербург шлет официальные запросы.

Исписанные листы лежали перед Юсуповым аккуратными стопками. Все грамотно, но ничтожно мало. Саламандра дал им оружие, натаскал людей, свел чиновников с гениальными механиками.

Дальше за столом снова закипело. Писарь выправлял формулировки для партизан, Пестель выбивал отдельную строку под врачебный запас Фигнера.

Когда офицеры разошлись по поручениям, Сперанский задержался в дверях.

— Вы злитесь, князь.

— Делу мешает?

— Пока подписи ставите — помогает. Начнете ломать перья, скажу.

Впервые за день Юсупов позволил себе злую усмешку.