Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 27

— Лжете.

— Ничуть. Мастер редко понимает цену своей работы в тот день, когда закончил свой заказ.

Наполеон посмотрел в упор. Я ему не нравился, это точно. Уверен, в том числе и из-за того, что не просил милости и бахвалился. Открытый бунт его больше удовлетворил бы. Храброго можно запугать, фанатика — сбить с толку, болтуна — купить. Перед ним стоял мастер и цедил слова.

— Ваши «Авроры» можно разобрать, ружья отобрать, людей выловить. Однако вы знали, куда этих людей направить.

Я вновь промолчал. Не говорить же что я знаю о том, что его дни сочтены еще на острове Святой Елены?

— Такое знание не спрячешь.

Он подошел ближе.

— Вы опасный, господин Саламандра. Слишком опасный.

И вновь отвечать было нечего, да и говорить становилось все труднее.

Наполеон взглянул на Даву.

— Оставлять его при армии нельзя.

— Понимаю, сир, — коротко отозвался маршал.

Чего? Что удумал-то?

Наполеон буднично отвернулся к столу лекаря, бросив, что в ставке мне не место. Разговор оборвался так внезапно, что смысл происходящего дошел не сразу: допрашивать Саламандру закончили, теперь решали, куда пристроить его тушку.

Врач суетливо освободил край стола, смахнув в сторону ножницы, скатанные бинты и склянку с какой-то мутью. Стоило Наполеону вскинуть взгляд, как доктор застыл с полотенцем в руках.

— Доктор, — спросил император, — этот человек осилит дорогу?

Лекарь отвесил поклон:

— Короткую — вполне, сир. При должном уходе. Ему требуются покой, чистые перевязки и повозка с мягким ходом.

— До Вильно дотянет?

— Вероятно.

— Дальше?

Врач замялся, а поймав хмурый взгляд Даву, заговорил осторожнее:

— Дальше риск возрастет. Рана совсем свежая. Тряска… Везти его можно только лежа и под присмотром.

Наполеон выслушал заключение. Мое состояние превратилось для него в стратегическую задачу: живой пленник годился для дознания, а мертвый становился бесполезным грузом.

— Он отправится во Францию, — отчеканил император.

С ума сошел? Я чуть вслух это не брякнул.

Многие прикинулись, будто услышали рядовой приказ, однако лица выдали всех. Офицер заскрипел пером, жандарм у двери вытянулся. Даву даже бровью не повел, похоже, пришел к тому же выводу и ждал только высочайшего распоряжения.

Значит, Франция… Далеко от русских полков и парней из Отряда. За пределами досягаемости любого лихого казака, способного перехватить конвой. Это он мне урок хочет преподать как перевозить пленного? Плохое у него тогда чувство юмора.

У обочины меня не пристрелят, на захудалого генерала не обменяют.

А Бонапарт-то, оказывается, злопамятен. Врач талдычит про опасность, а император широким жестом выписывает путевку в Париж. Подохнуть в тряской повозке на полпути — смерть на редкость глупая. Впрочем, умных смертей я за две жизни так и не встречал. Попал ты, Толя, по самые уши.

— Обмена не будет, — отрезал Наполеон.

Даву отозвался:

— Уверен, русские завалят нас просьбами, сир. Через парламентеров. Они быстро поймут, чего стоит этот ювелир.

— Тем более.

Подойдя к окну, император остановился у закрытой ставни, затем обернулся к офицеру с бумагами:

— Пишите. Русский мастер, известный как Саламандра, направляется во Францию. Цель: изучить устройство подвижных экипажей, необычного стрелкового оружия и способы связи между частями.

Даву посмотрел на писца, который схватил перо и начал составлять приказ, слушая задачи маршала.

— Обычный конвой не подойдет. — Задумчиво протянул Даву. — Нужны проверенные жандармы, офицер-инженер, переводчик и медик. Повозку нужно переоборудовать для раненого. На станциях соблюдать тайну передвижения, посторонних не подпускать. Если русские пронюхают путь, попробуют отбить его летучим отрядом.

Наполеон посмотрел на маршала с интересом:

— Полагаете, рискнут?

— После того, что они устроили у гати, сир, я предпочитаю считать их способными на что угодно.

Вот как заговорили. Даву принял новую реальность. До пленения императора русские хитрости можно было презирать, но не сейчас, ведь теперь с ними приходилось считаться.

— Составьте план охраны, — приказал Наполеон. — Людей отберите.

— Слушаюсь, сир.

Врач снова приблизился к моей койке и проверил повязку. Холодные осторожные пальцы касались меня теперь с удвоенной опаской. Еще бы: если больной загнется, вместе с ним скончается и высочайшее поручение. Такая ответственность заставляет быть внимательным.

У прохода все это время молча стоял Эжен де Богарне, как я потом узнал. Я заприметил его еще в самом начале: молодой, подчеркнуто спокойный в итальянском мундире, он держался особняком. Он заговорил после того, как Даву закончил с конвоем:

— Позволите, сир?

— Слушаю вас, Эжен.

— Франция велика, однако надежных мест, где можно укрыть такого пленника, меньше, чем кажется. В Париже пойдут слухи. Крепость породит еще больше разговоров. У оружейных мастерских его увидят все от подмастерьев до поставщиков, через неделю полгорода будет трепать, что русские ездят в железных каретах и стреляют бездымным и бесшумным оружием.

Даву недовольно посмотрел на Богарне, но перебивать в присутствии императора не решился.

— Что вы предлагаете? — спросил Наполеон.

Эжен медленно протянул:

— Мальмезон, сир.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Наполеон не смотрел ни на меня, ни на Даву. Он поправил манжет. При упоминании вотчины Жозефины все словно стали дышать через раз.

— Хотите поселить его у матери? — наконец спросил Наполеон.

— Под вашим личным надзором и охраной маршала Даву. Моя мать умеет закрывать двери перед незваными гостями. Русский мастер останется на виду и вместе с тем в тени. Для всех он будет лечиться и работать на нужды Империи. Инженеров пришлете своим указом. Париж узнает лишь то, что вы сочтете нужным сообщить.

А ведь парень чертовски хорош. Лучше места не придумаешь. Крепость сразу вызовет подозрения, в Париже мигом расплодятся сплетни, армейский лагерь и вовсе проходной двор. Мальмезон же — уютный дом. Эдакая золотая клетка.

Конечно, оставалась еще Жозефина. Мои заказы и тонкий последний намек аукнутся мне боком. Теперь мне предстояло въехать туда под французскими штыками.

— В Мальмезоне потребуется военный пост, — подал голос Даву. — Строгий список допущенных лиц. Досмотр любого инструмента.

— Значит, так и запишем, — спокойно ответил Эжен. — Мать все поймет, если приказ будет ясным.

Наполеон взглянул на пасынка:

— Она поймет по-своему и сделает так, как сочтет нужным.

— Именно поэтому я предлагаю Мальмезон, сир. Она умеет хранить тайны.

Здравое знание привычек Жозефины внушало доверие, Наполеон помолчал, затем кивнул Даву:

— Охрана на вас. Для всех прочих он русский ювелир, захваченный в плен.

Потом повернулся к Эжену:

— Напишете матери сегодня же. Кратко. Скажите: к ней везут пленника, которого нужно без шума принять. Остальное она узнает от моих людей.

— Будет сделано, сир.

Офицер дописывал распоряжение, Даву уже раздавал жандармам указания насчет лошадей и повозки. Врач заикнулся о двух днях на сборы, однако под взглядом императора тут же сократил срок до «немедленно».

Меня больше не спрашивали.

Я слушал, как решается моя судьба. Повозка, перевязки, Мальмезон…

Вот попал так попал.

Император выбрал мне Францию. Меня отправляли подальше от армии, поручив людям, которые станут следить за каждым моим вздохом. Похоже, отпуск в Мальмезоне обещал быть томным.

Краем глаза я заметил Толстого. Федор Иванович упрямо выпрямился возле койки. У него было осунувшееся лицо и все же он стоял. Видите ли, в этом нелепом веке дворянин обязан встречать государя на ногах, даже если вот-вот свалится на пол, и даже если это не твой государь. Человека бы уложить, влить в него бульон и сменить бинты. Он же ломает комедию воспитанного пленного. Дурацкое время, глупые понятия.