Голодный прилив - Гош Амитав - Страница 35

Фокир снял Тутула с лодки и сделал приглашающий жест рукой, Пия поняла, что он просит ее следовать за ним. Но куда он идет? Она вопросительно взглянула на него, и он ответил, указывая в направлении суши, куда-то за мангровые заросли.

— Туда?

Он махнул еще раз, призывая ее поторопиться. Пия заколебалась, сдерживаемая отвращением к грязи, насекомым и густым зарослям — всего этого на берегу имелось в изобилии. В иных обстоятельствах она даже не подумала бы лезть в чащу, но с Фокиром все было иначе. Почему-то она чувствовала себя в безопасности.

— Ну ладно. Я иду.

Закатав штаны до колен, она перекинула босые ноги через борт. Ил подался под ее весом, засасывая стопы с влажным чавкающим звуком. Она была застигнута врасплох, потому что когда Фокир бежал по берегу, ил вовсе не казался глубоким. Небольшого толчка, когда она спрыгнула с лодки, оказалось достаточно, чтобы нарушить равновесие. Вязкий ил захватил ее лодыжки, удерживая, смещая центр тяжести, и внезапно Пия почувствовала, что падает лицом вперед, но успела вытянуть руки. В тот же миг Фокир возник прямо перед ней и не дал ей шлепнуться в грязь. Она тяжело ткнулась в его плечо, снова вдохнула соленый запах его кожи. Чтобы устоять на ногах, она обхватила руками его торс, точно это был ствол дерева, одна рука вцепилась в лопатку, нырнув в углубление между мышцами и костью, вторая рука скользнула по его голой спине, остановившись на пояснице, и на миг она замерла от смущения. А потом Пия услышала голос Тутула где-то неподалеку — он с детским восторгом смеялся над ее замешательством — и осторожно отстранилась от Фокира. Когда Фокир крепкой рукой подхватил ее под локоть, Пия увидела, что он тоже смеется, но вовсе не грубо — его как будто больше позабавило ее удивление от контакта с илом, а вовсе не ее неуклюжесть.

Когда она окончательно обрела равновесие, он небольшой пантомимой показал, как нужно действовать на берегу. Приподняв ногу, он согнул большой палец, точно это крабья клешня, и вонзил его в ил, Пия попробовала повторить, и на пару шагов ее хватило, но потом нога вновь поехала вбок. К счастью, Фокир оставался рядом, и Пия опиралась на его руку, пока они не перебрались через ил и не углубились в заросли, окаймлявшие берег.

Только теперь Пия увидела, что он прихватил с собой мачете. Он шел впереди, взмахами ножа расчищая путь в густой листве. Вскоре зеленая преграда закончилась, и они выбрались на травянистую поляну, поросшую низенькими пальмами.

Тутул побежал к дальнему концу поляны и остановился перед тем, что Пия приняла за небольшую хижину на сваях. Подойдя ближе, Пия увидела, что это вовсе не хижина, а крытый соломенной крышей алтарь или святилище, оно отдаленно напоминало мамино место для пуджи, вот только изображения внутри не имели ничего общего со знакомыми ей индуистскими божествами. Здесь была женская фигура в сари, а рядом — мужская фигура поменьше. Между ними — тигр, присевший перед прыжком, узнаваемый по нарисованным полоскам.

Пия наблюдала, как Фокир с Тутулом проводят церемонию. Сначала они принесли листья и цветы и положили их перед изображениями. Затем, встав перед алтарем, Фокир принялся читать молитвы, склонив голову и сложив ладони перед грудью. Через несколько минут Пия выделила строки, повторявшиеся вновь и вновь, — там было слово, звучавшее как «Аллах». Она не задумывалась о религии Фокира, но сейчас решила, что он, наверное, мусульманин. Но тут же сообразила, что мусульманин вряд ли стал бы молиться перед подобными изображениями. То, что делал Фокир, выглядело в точности как индуистская пуджа ее матери, однако слова, казалось, говорили об обратном.

Впрочем, какая разница? Она рада была просто быть здесь, быть свидетельницей этого странного маленького ритуала.

Несколько минут спустя они пустились в обратный путь, и, выбравшись из мангровых зарослей, Пия увидела, что солнце скрылось за горизонтом и уровень воды спадает. Она аккуратно перебралась через ил и уже собиралась залезть в лодку, как Фокир махнул ей, привлекая внимание. Он стоял на коленях в двадцати метрах от нее, указывая рукой прямо на землю. Пия подошла взглянуть и увидела, что он показывает на углубление в иле, заполненное снующими крабиками. Она вопросительно приподняла бровь, а он вскинул раскрытую ладонь, как будто объяснял, что это такое перед ними — отпечаток руки. Пия недоуменно нахмурилась: какая еще рука могла оставить отпечаток в иле, кроме его собственной? Затем сообразила, что Фокир, наверное, имел в виду не «руку», а «лапу». «Тигр?» — едва не вырвалось у нее, но он предупреждающе поднял палец: Пия сообразила, что это наверняка какое-то суеверие — произносить это слово или даже как-то изображать его жестами было табу.

Пия снова взглянула на отпечаток и не увидела ничего, что указывало бы на то, что Фокир прав. Расположение следа усилило ее скепсис, ведь зверь был бы отлично виден с воды, она непременно его заметила бы. И разве сам Фокир был бы так беспечен, если бы поблизости действительно бродил тигр? Просто не сходилось.

А потом она услышала шумный выдох, и все мысли о тигре моментально улетучились из головы. Подхватив бинокль, Пия заметила два гребня, прорезавшие поверхность реки, — взрослая orcaella, плывущая рядом с детенышем. С отливом дельфины вернулись, их перемещения, кажется, в точности следовали той модели, которую она предполагала.

ТРЕВОГА

Канаи все еще читал в дядином кабинете, когда свет над столом мигнул и погас. Он зажег свечу и тихо сидел, пока затихало тарахтение генератора и облако тишины медленно окутывало остров. Канаи вдруг задумался, почему в английском языке тишина обычно «падает» или «опускается», как будто она занавес или нож. В безмолвии, последовавшем за отключением генератора, не было ничего внезапного, тишина напоминала скорее туман или дымку, медленно наползающую издалека, окутывающую одни звуки и одновременно раскрывающую другие: стрекот цикады, обрывок музыки из далекого радио, уханье совы. Каждый из этих звуков ненадолго заявлял о себе, чтобы вновь исчезнуть в надвигающемся тумане. Именно таким образом иной звук, незнакомый Канаи, проявился на миг, а затем угас. Эхо донеслось по воде из такого далека, что при работающем генераторе его и не расслышать, и тем не менее в нем звучали откровенная властность, мощь и угроза, которые не имели отношения к его громкости. Тихий, с паузами, но всякий раз за мгновением тишины следовал громкий и яростный всплеск тревоги, отмечаемый неистовым лаем со всех концов острова.

Прикрыв за собой дверь, Канаи вышел на крышу и увидел, что пейзаж в своей феноменальной изменчивости претерпел еще одну трансформацию: лунный свет обратил его в серебристый негатив дневного изображения. Теперь темнеющие острова напоминали растекшиеся озера, а вода покрывала землю глянцевой металлической гладью.

— Канаи-бабу?

Обернувшись, он увидел в дверном проеме силуэт женщины, голова ее была покрыта сари.

— Мойна?

— Да.

— Ты слышала… — Он не успел произнести слово, как вновь донесся звук, то же самое невнятное эхо, похожее на грохот далекого поезда, и снова за ним последовал взрыв лая, как будто все собаки острова только и дожидались команды. — Это… — начал было Канаи, но, увидев, как она вздрогнула, оборвал сам себя. — Я не должен произносить это слово, да?

— Да. Его не следует говорить вслух.

— Откуда звук, как думаешь?

— Может быть откуда угодно. Я сидела у себя в комнате, ждала, но потом услышала и больше не могла усидеть на месте.

— Фокир еще не вернулся?

— Нет.

Теперь Канаи понимал, что звериный рев имел непосредственное отношение к ее тревоге.

— Не волнуйся, — попытался он успокоить женщину. — Уверен, Фокир очень осторожен. Он знает, что делать.

— Он? — Злость кипела в ее голосе. — Знай вы его, вы бы так не говорили. Что бы ни делали другие, он все делает наоборот. Другие рыбаки — мой отец, братья, все вообще, — когда ночь застает их на воде, связывают лодки вместе посреди реки, чтобы не оказаться беззащитными, если вдруг на них нападут. Но Фокир так никогда не сделает, он уплывет куда-нибудь один, чтобы ни души рядом не было.