Голодный прилив - Гош Амитав - Страница 27

— Вообще-то это не совсем то, чего я ожидал. Я думал, найду стихи, эссе, рассказы. Но вместо этого обнаружил нечто вроде дневниковых записей. Они написаны в тетрадке — обычной кхата, как у школьников.

— О? — Нилима обреченно вздохнула. — А когда написан дневник? Там сказано?

— Да, в семьдесят девятом.

— В семьдесят девятом? — Нилима помолчала, обдумывая. — Но это год его смерти. Он умер в июле. Ты уверен, что дневник написан в тот год?

— Да. А почему это тебя удивляет?

— Я объясню тебе почему. Потому что это единственный год в его жизни, когда он вообще ничего не писал. Годом раньше он ушел с поста директора школы Лусибари, и это было для него трудное время. Почти три десятка лет школа была всей его жизнью — с того времени, как мы приехали в Лусибари. Он вел себя странно тогда. Ты же знаешь, некогда он пережил психическое расстройство, поэтому меня тревожило его поведение. Порой пропадал на целый день, а потом не мог вспомнить, где был. В тот год он пребывал в таком смятении. И был совершенно не в состоянии писать.

— Может, у него случился краткий период прояснения, — предположил Канаи. — У меня создается впечатление, что весь дневник был написан за день или два.

— А даты известны? — Нилима пристально глянула на него.

— Да. Он начал писать утром 15 мая 1979 года. В месте под названием Мориджапи.

— Мориджапи! — ахнула Нилима.

— Ну да. Расскажи, что там произошло.

Мориджапи, сказала Нилима, это остров в стране отлива, пару часов на лодке от Лусибари. Он входил в состав той части Шундарбун, где был создан заказник для тигров, но, в отличие от многих таких островов, до него легко было добраться. В 1978 году на Мориджапи вдруг появилось множество народу. Там, где прежде вообще не было населения, внезапно, почти в одну ночь, объявились тысячи людей. За несколько недель они расчистили мангровые заросли, построили бад и возвели хижины. Это случилось так быстро, что поначалу никто даже не знал, кто эти люди. Но со временем выяснилось, что они беженцы, родом из Бангладеш. Некоторые прибыли в Индию после Разделения, другие перебрались позже. В Бангладеш они были беднейшими из сельских жителей, которых угнетали и эксплуатировали как мусульмане-националисты, так и индуисты из высших каст.

— Большинство из них были далитами, как мы сейчас говорим, — рассказывала Нилима. — А тогда мы называли их хариджан, неприкасаемые.

Но эти беженцы, прибывшие на остров Мориджапи, бежали не из Бангладеш; а из лагеря для переселенцев в Центральной Индии. После раздела Индии власти поместили беженцев в местечке Да́ндакара́нья, далеко в лесах Ма́дхья Праде́ш, в сотнях километров от Бенгалии.

— Они называли это «лагерь переселенцев», — продолжала Нилима. — Но люди говорили, что место было больше похоже на концлагерь или тюрьму. Беженцев охраняли, и им запрещено было покидать территорию. На тех, кто пытался бежать, устраивали охоту.

Почва была каменистой, и все вокруг совсем не таким, к чему они привыкли. Беженцы не говорили на языке тех краев, а местные жители относились к ним как к пришельцам-захватчикам, нападали с луками и стрелами и с другим оружием. Много лет бедные люди мирились с такими условиями. А затем, в 1978 году, часть из них организовалась и вырвалась из лагеря. На поездах и пешком они двинулись на восток в надежде обосноваться в Шундарбун. И для своего поселения выбрали Мориджапи.

Ранее в тот год в Западной Бенгалии пришло к власти правительство Левого фронта, и беженцы, наверное, предполагали, что не встретят серьезных возражений со стороны правительства штата. Но просчитались. Власти заявили, что Мориджапи — это охраняемый лесной заповедник, и продемонстрировали непреклонную решимость изгнать поселенцев. В течение примерно года произошла серия столкновений между поселенцами и правительственными силами.

— И финальное сражение, — сказала Нилима, — если я правильно помню, случилось в середине мая именно того года, 1979-го.

— И ты думаешь, что Нирмол находился там в это время? — Канаи умолк, прикидывая другую возможность. — Или, по-твоему, это были просто его фантазии?

— Не знаю, Канаи. — Нилима, опустив голову, рассматривала свои руки. — Правда не знаю. В тот год он стал совсем чужим. Не разговаривал со мной. Все скрывал. Я как будто стала ему врагом.

Канаи видел, что Нилима вот-вот расплачется, и всем сердцем сочувствовал ей.

— Тебе, должно быть, очень тяжело пришлось.

— Это так. Я видела, что он вроде как помешался на Мориджапи, и очень нервничала из-за этого. Я знала, что случится несчастье, и просто хотела уберечь его.

— Все равно не понимаю. — Канаи почесал голову. — Почему это вызвало у него такой интерес?

Нилима помедлила с ответом.

— Ты, наверное, помнишь, Канаи, — проговорила она наконец, — что в юности Нирмол был захвачен идеей революции. Люди такого склада, даже порвав со своей партией и товарищами, никогда не отказываются от самой идеи — это тайное божество, которое правит их сердцем, то, что поддерживает в них жизнь. Они упиваются опасностью, изысканной рафинированной болью. Для них это то же, что роды для женщины или война для наемника.

— Но ведь эти поселенцы не были революционерами, верно?

— Нет, — согласилась Нилима, — вовсе нет. Цели их были довольно просты. Они хотели лишь немного земли, чтобы жить на ней. Но ради этого они готовы были противостоять правительству. Они готовы были сопротивляться до конца. Этого было достаточно. Никогда еще Нирмол не оказывался так близко к революции. И отчаянно хотел быть частью ее. Возможно, это стало для него способом отсрочить осознание своего возраста.

Канаи с трудом совмещал кроткого человека в дхоти из своих воспоминаний с этим образом революционера.

— Ты пыталась урезонить его?

— Разумеется. Но он говорил: «Ты объединилась с властями, ты начала думать, как они. Вот что случается, когда занимаешься такой „социальной работой“, чему ты отдала все эти годы. Ты потеряла из виду действительно важное».

Нилима прикрыла глаза, вспоминая презрение, с которым муж отвергал дело ее жизни. Она отвернулась, скрывая слезы.

— Мы были словно два призрака, живущие в одном доме. В итоге он как будто хотел лишь причинить мне боль. Только подумай, Канаи, почему еще он настоял на том, чтобы оставить эту тетрадь тебе, а не мне?

— Не знаю, что сказать…

Канаи подумал, что Нирмол хотел оставить тетрадь ему, потому что племянник воплощал для него связь с равнодушным миром. Он ни на миг не допускал возможность, что Нирмол намеревался ранить этим Нилиму. Сама эта мысль ужасала его. Он всегда считал Нирмола эксцентричным, но и представить не мог, что тот способен на злобу или жестокость, особенно по отношению к собственной жене. Как и все, он всегда считал, что Нилима и Нирмол счастливы в браке, что они благополучная, хотя и необычная пара. Сейчас Канаи осознал, что такое впечатление создавалось лишь потому, что Нирмол никогда не покидал Лусибари, потому они и могли поддерживать эту иллюзию.

При мысли о том, что пережила Нилима за эти годы, комок подкатил у него к горлу.

— Послушай, — сказал Канаи, решительно вставая, — я прямо сейчас отдам тебе эту тетрадь. Можешь оставить ее или выбросить — делай что хочешь. А я не желаю больше иметь с ним ничего общего.

— Нет, Канаи! — воскликнула Нилима. — Сядь. — Потянувшись, она ухватила его за руку и усадила обратно на стул. — Канаи, послушай меня. Я всегда старалась исполнить свой долг перед Нирмолом, и для меня очень важно, чтобы его последняя воля не была нарушена. Я не знаю, почему он хотел, чтобы ты получил тетрадь, я не знаю, что в ней, — но так и должно быть.

Канаи неловко было заводить разговор о Кушум, но он не видел, как этого избежать.

— Скажи, — осторожно начал он, — как ты думаешь, Кушум могла иметь к этому какое-то отношение?

Нилима вздрогнула при упоминании имени.

— Ходили слухи, Канаи. Да, не могу отрицать.

— Но как Кушум оказалась на Мориджапи?