Голодный прилив - Гош Амитав - Страница 19

Как же следует относиться к этим женщинам и их тяжкой доле, как их называть? В поисках собирательного существительного Нилима хотела было остановиться на слове срени, класс. Но Нирмол и слушать не желал. Рабочие — это класс, сказал он, но рассуждать о вдовах рабочих как об отдельном классе означает вводить ложное и необоснованное деление.

Но если не класс, то кто они тогда?

И вот когда реальность вступила в конфликт с ее словарем, на Нилиму снизошло озарение. Неважно, кем они были, важно, что они не должны оставаться тем, кем являются сейчас. Она познакомилась с вдовой, жившей рядом со школой, молодой женщиной двадцати пяти лет. И однажды спросила, не согласится ли та съездить в Госабу, купить мыла, спичек и продуктов. Лавочники в Лусибари цены установили непомерные, и даже после оплаты проезда на пароме женщины экономили значительную сумму. Половину этих денег они могли оставить себе. Крошечный росток этой идеи привел к основанию Мохи́ла Ша́нготхо́н (Женского союза) острова, а в итоге — Фонда Бадабон.

Через несколько лет после прибытия в Лусибари Нирмола и Нилимы заминдари[46] упразднили, а крупные земельные владения разделили по закону. То, что осталось от поместья Гамильтон, вскоре было разорено судебными исками. Союз же, основанный Нилимой, продолжал развиваться, привлекая все больше и больше членов и предлагая все большее количество услуг — медицинских, юридических, сельскохозяйственных. В какой-то момент движение настолько разрослось, что его пришлось реорганизовать, и вот тогда был создан Фонд развития Бадабон.

Нирмол отнюдь не поддерживал целиком и полностью усилия Нилимы, для него они несли на себе неизгладимое клеймо «социального обеспечения», — но именно он придумал фонду название, которое происходило от бенгальского слова «мангры».

Слово бадабон нравилось Нирмолу. Ему нравилось напоминать, что, как и английское «бедуин», бадабон происходит от арабского бадийя, что означает «пустыня». «Но „бедуин“ — это просто англицизм от арабского, — говорил он Нилиме, — в то время как слово на бангла объединяет в себе арабский и санскритский корни, „бада“ и „бон“, то есть „лес“. Как будто само слово — остров, рожденный от встречи двух языковых рек, как страна приливов рождается от слияния Ганги и Брахмапутры. Разве может быть лучшее название для твоего фонда?» Вот так и было выбрано название.

Одним из первых решений Фонда Бадабон было приобретение участка земли во внутренней части острова. Там в конце 1970-х были построены его больница, мастерские, офисы и хостел для гостей. Но в 1970 году, когда Канаи впервые приехал сюда, впереди предстояли еще многие годы работы. В то время собрания Женского союза еще проходили во дворе бунгало Нирмола. Там-то Канаи и встретился с Кушум.

СТОЯНКА

В сумерках лодка подплывала к повороту, ведущему в широкий канал. Дальний берег, в нескольких километрах отсюда, уже скрылся в темноте, но посреди реки стояло на якоре нечто, похожее на плавучий частокол. В бинокль Пия разглядела, что на самом деле это скопление из шести рыбацких лодок, видом и размером похожих на ту, в которой сидела она сама. Лодки были крепко, борт к борту, связаны друг с другом, против течения их удерживала целая связка канатов. Хотя они находились на расстоянии больше километра, бинокль позволял в подробностях рассмотреть людей. Кто-то сидел в одиночестве, покуривая биди, другие пили чай или играли в карты, некоторые стирали или мыли посуду, зачерпывая воду ведрами прямо из реки. Над лодкой, закрепленной в центре, поднимались клубы дыма, и Пия догадалась, что там готовят общий ужин. Зрелище было одновременно знакомым и странным. Она вспомнила прибрежные деревушки на Меконге и Иравади, там тоже при приближении ночи время как будто одновременно ускорялось и замирало, в сумерках лениво тянулись вверх спирали дыма, а купальщики спешили к берегу, чтобы смыть дневную пыль. Но разница состояла в том, что эта «деревня» отделилась от берега и застряла посреди реки. Почему?

Завидев лодки, Тутул вскрикнул и тут же о чем-то оживленно заговорил с отцом. Похоже, оба узнали суденышки этой маленькой флотилии. Может, это лодки их друзей или родственников? Пия достаточно времени провела на реках, чтобы знать, что люди, живущие на их берегах, редко бывают чужими друг другу. Фокир и его сын почти наверняка знали обитателей этой плавучей деревни и знали, что им там будут рады. Скорее всего, для них это стало бы лучшим завершением дня — можно обсудить дневные события и похвастаться иностранкой, оказавшейся их спутницей. Наверное, в этом и состоял план — встать на якорь здесь, среди друзей.

Когда лодка повернула, Пия убедилась, что так оно и есть, и поневоле задумалась о предстоящих долгих часах. У нее был обширный опыт подобных историй, она участвовала во множестве речных экспедиций, где дни завершались неожиданными встречами такого рода. Она знала, что будет дальше, — удивление, вызванное ее присутствием, вопросы, объяснения, слова приветствия, которых она не понимала, но на которые надо ответить с вынужденной доброжелательностью. Эта перспектива тревожила ее, но не потому что она беспокоилась о безопасности — Пия знала, что ей нечего бояться этих рыбаков, — а потому что сейчас она хотела лишь оставаться в этой лодке, на этом маленьком островке тишины, плывущем по безмолвию реки. Она едва сдерживала себя, чтобы не взмолиться и не начать уговаривать Фокира двигаться дальше, прижаться к берегу и спрятаться в лодке.

Разумеется, ничего подобного нельзя было говорить, даже если бы у нее нашлись слова, и именно оттого, что ничего не было сказано, она была застигнута врасплох, когда увидела, что лодка сворачивает как раз в том направлении, на которое она надеялась. Фокир вел лодку прочь от плавучей деревни, скользя в тени берега. Пия ни малейшим движением не выдала своего облегчения, и ее опытные руки не дрогнули, удерживая бинокль у глаз, но внутри словно радостно запрыгал ребенок, радующийся неожиданному угощению.

Когда погас последний проблеск дневного света, Фокир завел лодку в протоку, которую отлив превратил в укромную бухту, и бросил якорь. Ясно, что в темноте они не могли двигаться дальше, но все же что-то в его поведении подсказало Пии, что он разочарован — что он присмотрел другое место для стоянки и досадовал на себя, что не добрался туда.

Теперь, когда они встали на якорь, оставив позади все сюрпризы минувшего дня, на лодку опустилось чувство неспешной апатии. Фокир поднес спичку к закопченной лампе, зажег биди от пламени. Докурив папиросу дотла, он прошел на корму и жестами показал Пии, как можно загородить квадратную площадку в кормовой части, чтобы использовать это место как уборную и ванну. Подавая пример, он набрал ведро воды и принялся купать Тутула, используя солоноватую речную воду, чтобы намылить мальчика, а затем экономно смывая пену пресной водой из канистры.

С заходом солнца ночь стала прохладной, и мальчик, мокрый с головы до ног, дрожал. Вытащив кусок клетчатой ткани, Фокир тщательно вытер сына, прежде чем укутать в одежду. Это полотенце было сделано из красного хлопка, Пия видела на лодке еще несколько похожих вещей, они казались ей смутно знакомыми, но она не могла припомнить откуда.

Как только Тутул закончил одеваться, настала его очередь мыть отца. Фокир разделся до набедренной повязки, и Тутул обрушил потоки холодной воды ему на голову под аккомпанемент громкого смеха и веселых воплей. Пия увидела кости, выступающие на грудной клетке Фокира, они торчали под кожей, как ребра жестянки, с которой содрали этикетку. Вода рисовала узоры на его теле, стекала струями, словно падая с ярусов фонтана.

Когда отец с сыном завершили омовения, для Пии зачерпнули полное ведро воды и отгородили укрытие старым сари. В тесноте лодки непросто было поменяться местами, всем троим невозможно было одновременно удержаться на ногах, поэтому приходилось ложиться ничком и пролезать под навес, сталкиваясь локтями, бедрами и животами, а Фокир старательно придерживал лунги, чтобы не задиралось. Когда они протискивались мимо друг друга, Пия поймала его взгляд и оба рассмеялись.