Голодный прилив - Гош Амитав - Страница 17

Кому принадлежало это сари? Его жене? Матери мальчика? Это одна и та же женщина? Любопытно, конечно, однако Пия не особенно сожалела, что ей не хватает средств общения, чтобы это выяснить. В каком-то смысле это было облегчением — избавиться от ответственности, которая приходит вместе со знанием подробностей чужой жизни.

Выбравшись из-под навеса, Пия увидела, что Фокир уже вытянул якорь и устанавливает весла. Он тоже переоделся и даже причесался, разделив волосы пробором. Смыв с лица соль, он оказался очень молодым, почти юным. Надел выцветшую желто-оранжевую футболку и свежую лунги. Старую — ту, которая была на нем, когда Пия впервые заметила его в бинокль, — он вывесил сушиться на носу лодки.

Солнце тем временем начинало садиться, и разноцветная комета пронеслась над горизонтом и, пылая, вонзилась в сердце мохоны. Стремительно надвигалась темнота. Пия понимала, что вскоре им придется искать место для ночлега, поскольку лодка такого размера могла отыскать путь в водном лабиринте только при свете дня. Видимо, Фокир уже выбрал якорную стоянку, а теперь старался добраться туда как можно скорее.

Лодка начала движение, Пия встала и принялась вглядываться в воду перед носом суденышка. Окуляры бинокля смягчали очертания, уменьшая чувство дезориентации. Покачивания лодки ничуть не нарушали размеренной точности ее движений, бинокль следовал своим курсом, поворачивая справа налево и обратно, устойчивый, как луч маяка. За годы практики тело Пии адаптировалось к подобным плаваниям, она научилась сохранять равновесие почти без усилий, инстинктивно сгибая колени в ритм качки.

Больше всего в своей работе Пия любила именно это — вести наблюдения на воде, когда влажный ветер овевает лицо. Снаряжение у нее всегда было под рукой, и скалолазный пояс на талии она приспособила так, чтобы крючки служили для крепления планшета и нескольких инструментов. Первым и самым важным из них был навигатор GPS. Прибор записывал ее передвижения с точностью до метра и секунды. С его помощью она могла при необходимости найти путь в открытом океане, вернуться к тому месту, где в определенный момент определенного дня заметила плавник дельфина, прежде чем он скрылся под водой.

Помимо навигатора, имелись еще дальномер и эхолот, который мог точно определять глубину. Хотя все эти приборы были важны для ее работы, ни один не был настолько ценным, как бинокль, висевший на шее. Пии пришлось порядком опустошить карман, чтобы купить его, но деньги были потрачены не зря. Пусть корпус выгорел на солнце и потускнел, изъеден солью, исцарапан песком, но защита от влаги работала отменно. Спустя шесть лет непрерывного использования линзы по-прежнему обеспечивали четкое изображение. Левый окуляр имел встроенный компас, показания которого отображались на линзе. Это позволяло Пии корректировать движения так, чтобы поле зрения охватывало ровно сто восемьдесят градусов.

Пия приобрела бинокль задолго до того, как он ей действительно понадобился, когда отучилась всего год в аспирантуре Скриппсовского океанографического института в Калифорнии[36]. Хотя тогда время еще не пришло, у Пии не было никаких сомнений по поводу покупки, к тому моменту она уже точно знала, чем будет заниматься в ближайшие годы. Она хотела убедиться, что нашла лучшее, и пролистала десятки каталогов, прежде чем сделать покупку.

Когда посылка прибыла, Пия удивилась ее весу. В то время она жила в комнате, окна которой выходили на одну из самых оживленных улочек кампуса. Она стояла у окна и направляла бинокль на кучки студентов внизу, настраивая фокус на лица, даже на книги и газеты, и приходила в восторг от четкого разрешения и яркой картинки. Пия попробовала поводить прибором из стороны в сторону и была удивлена, каких усилий это потребовало, — оказывается, нельзя совершить поворот на сто восемьдесят градусов, просто повернув голову, движение должно было задействовать все тело, начиная от лодыжек, и продолжиться в бедрах и плечах, а поворот головы — лишь завершающая фаза. Уже через несколько минут она устала, руки начали ныть. Сможет ли она удерживать такой вес в течение двенадцатичасового рабочего дня? Это представлялось невозможным. Как они это делают, остальные?

Пия привыкла быть карликом по сравнению со сверстниками. В детстве и юности она всегда была самой маленькой среди ровесников. Но никогда в жизни она не чувствовала себя такой крошечной, как в тот день в Ла Хойа[37], когда вошла на свою первую лекцию по цетологии — «малек среди наблюдателей за китами», как сказал один из преподавателей. Все остальные были настоящими атлетами, худощавыми и мускулистыми. Особенно женщины — они как будто выросли на теплых сияющих пляжах для серфинга в Южной Калифорнии, на Гавайях или в Новой Зеландии, а позже взрослели, занимаясь дайвингом, снорклингом, греблей на каяках и каноэ, играя в пляжный волейбол. Золотистый загар, легкий пушок на предплечьях серебрится, точно кварцевая пудра. Пия никогда не интересовалась спортом, и это усиливало ее чувство отчужденности. Она стала своеобразным талисманом кафедры — «маленькая девочка из Восточной Индии».

И только в первом исследовательском рейсе вдоль берегов Коста-Рики ее сомнения в собственных силах развеялись. Первые несколько дней они ничего не видели, и Пия страдала от тяжести бинокля — до такой степени, что коллеги, сжалившись над ней, позволяли лишний раз обращаться к «Большому Глазу», стационарному палубному биноклю. На четвертый день они настигли то, что поначалу посчитали небольшой стаей из пары десятков серых акул. Но количество их продолжало расти, от двадцати до ста, а потом, кажется, до семи тысяч — их было так много, что точное число невозможно было оценить, они заполнили морскую гладь от горизонта до горизонта, так что даже белые гребни волн, казалось, терялись на фоне блестящих заостренных морд и сверкающих спинных плавников. Вот тогда Пия и узнала, как это бывает — как в определенный момент вес бинокля уже не имеет значения. Дело не только в том, что руки налились мышцами, но и в том, что картинка в окулярах была столь четкой и яркой, что об остальном она попросту забывала, в том числе и об усталости.

НИРМОЛ И НИЛИМА

Нирмол и Нилима Боус впервые приехали на Лусибари в поисках тихой гавани. На дворе стоял 1950-й, они поженились меньше года назад.

Нирмол был родом из Дакки, в Калькутту же приехал в качестве студента. События раздела Индии[38] разлучили его с семьей, и он решил остаться в Калькутте, где сделал себе имя как левый интеллектуал и подающий надежды писатель. Он преподавал английскую литературу в Ашутош-колледже[39], когда их пути с Нилимой пересеклись: она была студенткой одного из его курсов.

Жизненные обстоятельства Нилимы кардинально отличались от судьбы Нирмола. Она происходила из семьи, хорошо известной своими традициями государственной службы. Ее дед был одним из основателей партии Конгресс[40], а отец (дедушка Канаи) — видным барристером в Верховном суде Калькутты. Подростком Нилима перенесла тяжелую астму, и потому, когда пришло время отправлять ее в колледж, семья решила избавить ее от тягот долгих ежедневных поездок на учебу и обратно. Они записали ее в Ашутош-колледж, который находился всего в нескольких минутах езды от их дома в Баллигандж-Плейс[41]. Семейный «паккард» отвозил ее по утрам и забирал после обеда.

Однажды Нилима отослала водителя под каким-то предлогом и последовала за своим учителем английского на автобус, как если бы свет идеализма в его глазах был пламенем, а она — мотыльком. Девушки в их группе поголовно были очарованы зажигательными лекциями и страстными декламациями Нирмола, и хотя некоторые утверждали, что влюблены в него, ни у одной не нашлось смелости и находчивости Нилимы. В тот день в автобусе она умудрилась сесть рядом с Нирмолом и уже через несколько месяцев объявила шокированным родным, что знает, за кого хочет выйти замуж. Сопротивление семьи только укрепило ее решимость, и в 1949 году юная пара заключила брак на простой гражданской церемонии. Свадьбу вел один из товарищей Нирмола, а торжественность момента отметили чтением Блейка, Маяковского и Джи́боно́ндо Да́ша[42].