Дождь - Шейко Алексей - Страница 5

— Ну здорово, — говорит он и протягивает тебе руку первым, раньше, чем успевает разуться, раньше, чем смотрит на Алису.

Ты жмёшь. И чувствуешь: чуть крепче, чем всегда. На полсекунды дольше. Будто в рукопожатии есть что-то, что он хочет тебе передать, но не знает как, и передаёт вот этим, лишним усилием пальцев. Ты списываешь это на пиво, на пятницу, на то, что мужики жмут руки крепче, когда рады. Разжимаешь.

— Проходи.

Алиса уже на кухне, уже ставит чайник, тот же жест, которым она ставила его час назад, при тебе, легко, как ставят его сто раз на дню. Дима проходит следом за

тобой и садится не на стул, а на табурет, тот, что у стены, низкий, неудобный, на котором никто обычно не сидит. Садится сам, без приглашения, будто заранее решил, что сядет именно там. У стены. Подальше.

И вот здесь — ты не знаешь, как это назвать. Они не смотрят друг на друга. То есть смотрят, но так, как смотрят на мебель: скользнул взглядом, отвёл. Секунда, не больше. Ты привык, что люди, которые давно знакомы, ловят глаза друг друга подольше, переглядываются, когда кто-то третий говорит глупость. А эти двое как будто договорились не встречаться взглядами. И держат этот договор с такой ровностью, что заметно именно ровное, гладкое место там, где должно быть хоть что-то.

Не взгляды ты замечаешь. Их отсутствие.

Чайник начинает шуметь.

— Слышь, я «десятку» продал наконец, — говорит Дима, откидываясь к стене. — Помнишь, я тебе про генератор рассказывал? Всё, отмучился. Взял «Фокус», второй, серебристый. Пробег небольшой, один хозяин.

— Бабка в церковь по воскресеньям ездила? — говоришь ты. — Классика.

— Да я сам не поверил. Открыл — салон как новый.

Алиса смеётся, коротко, в нужном месте, там, где смеются про бабку. Хороший смех, настоящий, ты знаешь этот её смех. Ставит на стол сахарницу, и крышка тихо звякает. Ты киваешь на что-то про подвеску, отвечаешь про то, дорого ли обошёлся, и слушаешь себя со стороны — как ты сидишь тут, задаёшь правильные вопросы, а голова занята совсем другим, тем, чего ты и сам не разложил бы по полкам, если бы попросили. Минус семьсот сегодня. Красная свеча на четырёхчасовом, в которую ты влез, как дурак. Это тоже где-то там, под разговором про «Фокус».

Чайник щёлкает. Алиса разливает, и пар поднимается тремя тонкими струйками.

Она берёт кружку — синюю, с отбитой глазурью на ободке, и передаёт её Диме. И ты смотришь на это движение так, как не смотрел бы никогда, если бы не сидел весь вечер вот в этом. Она держит за ручку. Он берёт за стенку, за горячий бок, обхватывает ладонью снизу. Их пальцы не встречаются. Ни на миллиметр. Кружка переходит из руки в руку, и между этими руками остаётся зазор, маленький, аккуратный, продуманный. Они аккуратны, думаешь ты. И тут же слышишь, как это звучит внутри, и тебе делается противно от самого слова.

Аккуратны. Да брось. Так берут любую горячую кружку — за стенку, чтобы не обжечь того, кто держит за ручку. Так все берут. Ты сам так берёшь. Нет никакого зазора, есть кружка и два человека, которые не хотят вылить кипяток друг другу на пальцы. Ты видишь то, чего нет, потому что устал — устал по-настоящему, до того звона в затылке, когда картинка на мониторе к вечеру начинает чуть дрожать. Минус семьсот за день делают с головой своё. Ищут виноватого. Строят из мебели заговор. Завтра выспишься, и не вспомнишь, о чём тут думал.

— Тебе с сахаром? — спрашивает Алиса Диму.

— Не, я так.

Как будто не знает, с сахаром он или нет. Как будто и правда не знает. Пьют. Дима рассказывает ещё про какую-то мойку, про то, как затонировал стёкла, а получилось темнее, чем по ГОСТу, и теперь боится гаишников. Ты смеёшься. Алиса подпирает щёку рукой, и всё выглядит как обычный вечер, как сто вечеров до этого, когда Дима приходил с пивом и вы сидели за полночь.

Он допивает и смотрит на часы над плитой.

— Всё, поеду. Завтра рано вставать, гараж обещал открыть в восемь.

Уходит около десяти. Ты идёшь провожать его до двери. Он натягивает мятую куртку, топчется, ища второй ботинок, находит его под тумбой.

— Спасибо, — говорит. — Пиво, кстати, в холодильнике оставил, допьёте.

— Давай.

Вы жмёте руки. Обычно. Ровно так, как всегда, ни крепче, ни дольше. Дверь закрывается. Ты стоишь секунду в прихожей, слушая, как затихают его шаги на лестнице, гулко, ступенька за ступенькой, и не понимаешь, почему первое рукопожатие было длиннее последнего. Потом идёшь на кухню. Три кружки на столе. Одна синяя, с отбитым ободком.

Три кружки на столе. Ты убираешь синюю первой, сам не знаешь почему, ставишь её под кран. Алиса подходит, отодвигает тебя бедром от раковины.

— Я мою, ты вытирай.

Так всегда. Она моет, потому что не выносит, как ты моешь, быстро и небрежно, оставляя мыльный налёт по краю. Ты вытираешь, потому что тарелок мало и ждать, пока они сохнут сами, глупо. Полотенце вафельное, застиранное до серого, пахнет порошком и чуть-чуть сыростью. Ты берёшь кружку из её руки, синюю, с отбитым ободком, и она снова тёплая, но теперь от воды, и в этом нет никакого зазора.

Вы молчите. Хорошее молчание, старое, как эта квартира с её тонкими стенами, за которыми у соседей бубнит телевизор. Тарелка, кружка, две вилки. Она передаёт, ты вытираешь. Локтем она задевает твой локоть, не отстраняется. Капля воды падает с её запястья тебе на руку, тёплая, и ты не стряхиваешь.

— Хороший вечер получился, — говорит она, не оборачиваясь, глядя в окно, где на крыше соседней высотки горит одинокий красный фонарь.

— Хороший, — соглашаешься ты.

И это правда. Вечер был ровный. Дима с его тонировкой не по ГОСТу, пиво в холодильнике, эклеры, пусть и не те, но эклеры. Смех. Чайник. Никаких трещин на поверхности, гладь без единой морщины. Ты сам не понимаешь, откуда весь тот звон в затылке, который стоял весь вечер. Минус семьсот. Вот откуда.

Посуда стоит на сушилке ребром, капли сбегают на поддон. Свет на кухне гаснет.

В спальне прохладно, ты всегда открываешь форточку на ночь, даже сейчас, в межсезонье, когда батареи ещё не топят как следует. Алиса ложится первой, забирается под одеяло, поворачивается к тебе спиной, и через минуту, может две, её дыхание выравнивается. Так быстро она засыпает всегда. Рука её находит твой бок под футболкой, привычным движением, во сне, и лежит там, тёплая, тяжёлая. Ты чувствуешь, как её ладонь чуть подрагивает в такт дыханию. Ты смотришь в потолок. По нему ползёт полоса света, фары со двора, машина разворачивается, полоса уходит в угол и гаснет.

Влажные волосы. Она сушила их феном у Кати, у неё же сломался, ты сам слышал, как она про это говорила ещё на прошлой неделе. Эклеры не из «Бисквта», а из той пекарни у вокзала, так ближе от Кати, что тут думать. Телефон лежал на столе экраном вниз, так он лежит всегда, когда она дома, потому что подсветка бьёт в глаза, ей самой мешает, она первая жалуется. Запах чужого табака — Дима курит, Дима сидел на кухне два часа, весь дом теперь в этом табаке. Пальцы на кружке. Так все берут горячую кружку. Ты сам так берёшь.

Каждая деталь ложится на своё место, и место находится всегда. Ты перебираешь их по одной, как чётки, и каждая гладкая, круглая, без заусенца, за который можно зацепиться. И это, если подумать, и есть покой, когда всё объясняется, ничего не требуя взамен. Не надо вставать, включать свет, задавать вопрос, от которого воздух в комнате станет другим. Не надо ничего менять. Всё уже на местах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.