Дождь - Шейко Алексей - Страница 2

Не потому, что мне плохо с Лёшей. С Лёшей мне хорошо, так хорошо, что иногда от этого хорошо начинает ныть под рёбрами, как ноет зуб, который вроде не болит, но ты его чувствуешь. Он тёплый, он ровный, он спит, положив мне руку на бок, и я знаю каждую его привычку наизусть, и он знает мои. Думает, что знает. Это не про него. Это про меня. Про то, что я устроена так, а не иначе, и я не собираюсь себе врать хотя бы про это. Первое, что я запомнила в Диме, не лицо. Интонацию.

Лицо я потом уже разглядывала, специально, как разглядывают то, что решили взять. А сначала была только интонация — вот это его умение сказать пустое так, будто в этом есть второе дно, которого на самом деле нет. Пустой человек, если честно. Но интонация зацепила. И я засмеялась, и он это заметил, и что-то между нами щёлкнуло, не влечение даже, а узнавание. Два человека узнали друг в друге тех, кто согласен. Кто не будет спрашивать лишнего. Кто понимает, что дверь можно открыть просто потому, что она есть.

Допиваю. Кофе холодный совсем, на дне гуща, я не люблю гущу, но пью до конца, привычка, оставшаяся неизвестно откуда. Ставлю кружку рядом с пятном. Ещё одно кольцо ляжет на стол, если я не вытру, и я снова не вытру. Внутри тихо. Я прислушиваюсь к себе честно, без скидок, так прислушиваются к телу, когда ждут, где заболит. Не болит. Ни тревоги, ни того, что называют совестью, которую я, кажется, где-то потеряла по дороге, ещё до всякого Димы. Есть только любопытство. Лёгкое, холодноватое любопытство к самой себе, как будто я задача, которую сама себе задала, и решение уже почти видно, но последняя строчка не сходится.

Гул из комнаты становится громче, Лёша что-то передвинул, окно на мониторе, наверное. Сейчас он позовёт меня или не позовёт. Я не двигаюсь. Смотрю на пятно, на своё отражение в тёмном экране микроволновки, на жёлтые занавески в доме напротив.

Интересно, думаю я, и в этой мысли нет ни капли того, что должно быть. Мне не страшно. И не больно. И не стыдно. Просто…. Интересно. Интересно, докуда я дойду. Интересно, что будет дальше.

Смена заканчивается всегда одинаково: сначала уходят люди, потом уходит смысл стоять за стойкой. Я помню тот вечер до последней детали, хотя тогда ещё не знала, что он мне понадобится. Просто так вышло, что память сложила его аккуратно, как складывают чек, который вроде выкидывать жалко.

Я домывала кофемашину. Половина седьмого, за окном ноябрьская каша, тот час, когда в кофейне на Ленина уже никто не заходит, кроме тех, кому больше некуда.

И тут дверь.

Дима.

Он вошёл так, будто мимо шёл. Руки в карманах, воротник поднят, снаружи натащил холода. Сказал что-то про то, что случайно оказался рядом, и я в ту же секунду поняла, не случайно. Не рядом. Специально. И это было первое, что я не сказала вслух. Я знала, что он врёт про случайность, и промолчала. А молчание, если подумать, тоже поступок. Ты как будто соглашаешься играть по правилам, которые ещё не проговорили. Вот это молчание я теперь и считаю началом. Не постель. Не потом. А то, как я вытерла руки о фартук и сказала: «Тебе что налить?» вместо «зачем пришёл».

Он сел на высокий стул у стойки. Стал рассказывать про какую-то свою работу, про сделку, про человека, который его кинул, про то, что он теперь думает всё переиграть. Я почти не слушала содержание. Содержание у Димы всегда одинаковое: он в центре истории, история несправедлива, он справится. Я слушала другое. Паузы. Он говорил и спотыкался там, где не надо спотыкаться. Брал кофе, ставил, снова брал. Пальцы жили отдельно от слов. Он нервничал, и вот это мне и нравилось.

Есть такая штука. Когда человек уверен он скучный. Когда человек нервничает при тебе значит, ты для него не просто человек за стойкой, ты стала риском.

Я стала для Димы риском, и я это увидела по тому, как он не мог удержать кружку на месте. Мне было двадцать восемь, и я умела читать это быстрее, чем текст на молочном пакете.

Потом он положил руку на стойку. Просто положил рядом с моей. Не коснулся. Между нашими ладонями оставалось, может, полтора сантиметра дерева, тёплого от лампы. Он не смотрел на руку.

Он смотрел на меня и продолжал что-то про своего кидалу. Но рука лежала там, где ей нечего было делать, и она говорила громче него.

Я смотрела на эти полтора сантиметра. И у меня в голове не «он мне нравится», не «я его хочу». А ровное, спокойное: «вот оно». Как будто мне показали правило игры, и я его узнала. Не влюблённость. Узнавание. Он ждал. Я всегда умела определить эту секунду. Секунду, когда человек ждёт разрешения.

Смешно, если честно. Я никогда не давала уроков и не читала книжек, а вот это чувствую кожей момент, когда мужчина уже всё решил внутри, но боится сделать первым, и стоит на пороге, и ждёт, чтобы ты сказала «можно». Дима стоял на этом пороге всей своей нервной рукой на стойке. И я могла сказать «нет», тогда бы он убрал руку, засмеялся, свёл всё к шутке, и ушёл бы уже никем. Могла сказать «да», но это было бы грубо и рано, я не люблю грубо и рано. Я не сделала ни того, ни другого. Я улыбнулась. Не ему специально так, вообще, будто своим мыслям. И начала убирать посуду. Взяла его кружку из-под руки он чуть отдёрнул ладонь, понесла к раковине. Спиной к нему. Вот и всё. Но это тоже был ответ, и он его услышал, потому что не встал и не ушёл. Он остался сидеть, и по спине я чувствовала, что он сидит и смотрит, и понимает: я не отказала. Я поставила чашку и стала её мыть, медленно, слушая, как за спиной он молчит. Молчание вдвоём — это уже почти интимность. Дальше только детали и время.

Он ушёл минут через десять. Сказал что-то дежурное — увидимся, спасибо, ну ты держись. Я мыла стаканы и не оборачивалась. Слышала, как он идёт к двери, как

берётся за ручку, как впускает холод.

И на пороге он оглянулся.

Я знала, что оглянется. Поэтому и не оборачивалась. Не потому, что не хотела на него посмотреть, а потому что уже видела всё наперёд, как видишь конец фразы, которую сама начала. Если бы я обернулась, мы бы встретились глазами, и это было бы поровну. А так — он оглянулся на мою спину, на затылок, на руки в пене, и унёс это с собой в ноябрь. Дверь стукнула. Стало тихо. Я домыла последний стакан, поставила его сушиться донышком вверх и подумала совершенно спокойно, без единой лишней ноты внутри, что вот теперь можно.

Восемь вечера, а в квартире уже глухая ночь. Такая, какая бывает только зимой в новостройке, где за окном не деревья, а другой такой же дом, и в нём тоже кто-то сидит у экрана. Лёша за столом, спиной к комнате. Ноутбук, второй монитор рядом, зелёные и красные столбики. Мышь щёлкает коротко, ровно, как капает кран, который так и не починили. Я лежу на диване, ногами на подлокотнике, телефон у лица, и уже минут двадцать не читаю то, что вроде бы читаю.

Хорошая картинка. Я это без иронии хорошая. Тепло, тихо, чайник недавно кипел, на кухне два эклера, которые я не съем, и он не съест, они так и засохнут.

Никто никуда не спешит. Если бы кто-то заглянул в окно с того, соседнего дома, он бы увидел молодую пару вечером буднего дня и подумал: вот у людей всё в

порядке. И он был бы прав. У людей всё в порядке.

Я его люблю.

Это даже не вопрос, тут не о чем спорить. Я смотрю на его затылок, на то, как он трёт шею левой рукой, не отрываясь от графика, и внутри у меня тепло, самое настоящее, без подделки. Я знаю этот затылок наизусть. Я знаю, что он сейчас скажет «блин» тихо, себе под нос, если свеча пойдёт не туда, и он говорит «блин», еле слышно, и я улыбаюсь в темноте.

Вопрос не в этом. Вопрос в том, почему это ничего не отменяет.

Вот бы кто-нибудь объяснил. Не мне, вообще. Есть же где-то люди, которые считают, что любовь и всё остальное как-то связаны: любишь — значит не станешь,

не любишь — вот тогда да. Красивая арифметика. Только у меня она не сходится, и я не мучаюсь, что не сходится. Я люблю его вот прямо сейчас, глядя на эту шею,