Измена. Ничего не вернуть - Соболева Ульяна "ramzena" - Страница 3

Я обернулась. Руслан выскочил из кабинета, застегивая на ходу пуговицы рубашки. Он бежал ко мне, вытянув руку, как будто пытался дотянуться через эти двадцать метров, разделяющие нас.

— Алена, прошу тебя, дай мне объяснить! Это не то, что ты думаешь!

Не то, что я думаю?

НЕ ТО, ЧТО Я ДУМАЮ?!

Смех вырвался из моего горла. Истерический, надломленный, чужой. Я услышала его и испугалась самой себя.

— Не подходи, — прошипела я. Голос не слушался, срывался на визг. — Не смей ко мне подходить!

Боль ударила внезапно. Острая, пронзающая, словно кто-то вонзил нож в низ живота и начал выворачивать внутренности наружу. Я задохнулась, схватилась за стену, пытаясь удержаться на ногах.

Схватка.

Нет. Только не сейчас. Только не здесь.

— Алена! — Руслан кинулся ко мне, но я отшатнулась, прижавшись спиной к холодной стене.

— Не трогай меня! — закричала я. — Не смей ко мне прикасаться!

Лифт наконец приехал. Двери открылись с тихим звоном, который показался мне колокольным звоном на похоронах. Я буквально упала внутрь, нащупала кнопку первого этажа, нажала, нажала еще раз, умоляя двери закрыться быстрее.

Руслан стоял в коридоре, протянув руку. Его лицо было искажено от отчаяния, губы что-то беззвучно шептали. Может, "прости". Может, "подожди". Может что-то еще. Мне было все равно.

Двери закрылись.

Тишина.

Я прислонилась к зеркальной стене лифта, смотрела на свое отражение и не узнавала себя. Бледное лицо, широко распахнутые глаза, в которых плескалась такая боль, что смотреть на них было невыносимо. Губы дрожали. По щекам текли слезы, хотя я не помнила, когда начала плакать.

Восемь месяцев беременности. Огромный живот под расстегнутым пуховиком. Растрепанные волосы. Размазанная тушь. Я выглядела как сумасшедшая.

Может, я и была сумасшедшей.

Может, все это мне приснилось. Кошмар. Глупый, жестокий кошмар, от которого я сейчас проснусь в своей теплой постели, рядом с Русланом, и он обнимет меня, и скажет, что все хорошо, что это просто плохой сон.

Новая волна боли прокатилась по телу, и я застонала, сползая по стене вниз. Схватки усиливались. Это было неправильно. Слишком рано. Еще месяц. У меня еще месяц!

Лифт остановился на первом этаже. Двери открылись. Холл, полный людей – посетители клиники, врачи, медсестры. Все повернулись, глядя на беременную женщину, которая сидела на полу лифта и рыдала.

— Вам помочь? — какой-то мужчина в белом халате шагнул вперед, протягивая руку.

— Не надо, — я оттолкнула его руку, с трудом поднимаясь. — Я... я сама.

Вышла из лифта. Шла через холл, чувствуя на себе десятки взглядов. Сочувствующих. Любопытных. Безразличных. Охранник что-то спросил, но я прошла мимо, не слыша.

Выскочила на улицу.

Мороз ударил в лицо, обжег легкие. Минус пятнадцать. Я стояла в расстегнутом пуховике, и холод пробирал до костей, но я не чувствовала его. Внутри было холоднее. Намного холоднее.

Это был не удар. Это было распятие.

Меня пригвоздили к кресту предательства, и гвозди вбивали медленно, методично, чтобы я прочувствовала каждую секунду боли. Каждый миг агонии.

Такси. Мне нужно такси.

Я махнула рукой. Желтая машина остановилась рядом. Водитель – мужчина лет пятидесяти с усталым лицом – посмотрел на меня с тревогой.

— Девушка, вам точно нужно такси? Может, скорую лучше?

— Роддом, — прохрипела я, забираясь на заднее сиденье. — Городская больница номер один. Быстро!

— Рожаете? — он развернулся, глядя на меня с беспокойством.

— Быстро! — закричала я, и он вздрогнул, кивнул, нажал на газ.

Машина тронулась. Зареченск поплыл за окном – огни, счастливые лица прохожих с пакетами подарков. Город готовился к празднику. К Дню всех влюбленных

А я умирала.

Не физически. Хотя боль в животе становилась все сильнее, накатывая волнами, каждая из которых была хуже предыдущей. Нет. Я умирала иначе. Внутри. Там, где живет вера в людей. Где живет любовь. Где живет доверие.

Все это выжгло. Дотла. Испепелило, не оставив ничего, кроме пепла и пустоты.

Двенадцать лет. Двенадцать лет я строила этот мир. Наш мир. Кирпичик за кирпичиком. День за днем. Ночь за ночью. Я рожала его детей. Я ждала его из операционных. Я гладила его рубашки. Я готовила его любимые блюда. Я верила каждому его слову.

Каждому. Слову.

"Задерживаюсь на работе". Работа.

"Сложный пациент". Пациент.

"Консилиум". Консилиум.

А на самом деле – она. Ольга. С ее холодными глазами и торжествующей улыбкой. Сколько раз? Сколько раз, пока я готовила ужин, укладывала детей спать, гладила свой беременный живот, он был с ней?

Меня выворачивало наизнанку. Не от тошноты – от ненависти. Такой жгучей, такой всепоглощающей, что я чувствовала ее вкус на языке. Металлический. Горький. Вкус предательства.

— Девушка, вы как? Держитесь? — голос водителя дрожал. — Мы уже почти приехали.

Я не ответила. Не могла. Схватка накрыла новой волной, и я застонала, вцепившись в сиденье. Что-то теплое потекло по ногам. Воды? Кровь? Я не знала. Не хотела знать.

Ребенок.

Мой ребенок.

Наш ребенок.

Тот самый, который должен был стать венцом нашей любви. Символом нашей счастливой семьи. Он сейчас борется за жизнь, а я... Я привела его сюда. В эту боль. В это отчаяние. В этот ад.

— Прости, — прошептала я, гладя живот дрожащей рукой. — Прости меня, малыш...

Горло сжало. Я не могла говорить. Не могла дышать. Мурашки бежали вдоль позвоночника, тело выгнулось дугой от очередной схватки. Кости ломило, словно их выкручивали изнутри. В горле пересохло так, что каждый вдох обжигал.

Машина резко затормозила.

— Приехали! Роддом! — водитель выскочил, распахнул дверь, протянул мне руку. — Давайте, я помогу!

Я попыталась встать, но ноги подкосились. Он подхватил меня под руку, почти тащил к входу в больницу. Автоматические двери распахнулись. Теплый воздух, запах медикаментов, белые стены.

— Помогите! — крикнул водитель. — У нее схватки! Роды!

Люди в белых халатах. Каталка. Меня положили, повезли по коридору. Яркий свет на потолке мелькал, мелькал, мелькал. Голоса. Вопросы.

— Как вас зовут?

— Срок беременности?

— Когда начались схватки?

— Есть ли хронические заболевания?

Я отвечала механически, не понимая, что говорю. Мозг работал на автопилоте, пока тело разрывалось на части.

Меня привезли в родовой зал. Переложили на кровать. Врач – женщина лет сорока с усталым, но добрым лицом – склонилась надо мной, щупая пульс.

— Алена Сергеевна, вы меня слышите?

Я кивнула.

— У вас начались преждевременные роды. Срок – тридцать пять недель. Это рано, но ребенок уже жизнеспособен. Мы сделаем все возможное, хорошо?

Жизнеспособен. Возможное. Хорошо.

Слова, которые должны были успокоить. Но я не чувствовала ничего. Только пустоту. Ледяную. Мертвую.

— Мужа вызвать? — спросила медсестра, доставая мой телефон из кармана пуховика.

— Нет! — я схватила ее за руку с такой силой, что она вскрикнула. — Нет. Никого не вызывайте. Никого!

— Но...

— Я сказала – никого!

Они переглянулись. Я видела в их глазах непонимание, сочувствие, тревогу. Но мне было все равно. Руслан не войдет в эту палату. Не коснется моей руки. Не увидит рождение нашего ребенка.

Нашего?

Уже не нашего. Моего. Только моего.

Схватка накрыла с новой силой, и я закричала. От боли. От отчаяния. От ненависти, которая клокотала внутри, разрывая меня на части.

Где-то в глубине сознания промелькнула мысль – а может, это правильно? Может, это наказание? За мою слепоту. За мою глупость. За то, что я не видела, не чувствовала, не понимала.

Мы были как хрустальный шар, полный света и обещаний. А теперь этот шар лежал разбитым вдребезги, и его осколки резали меня изнутри, не оставляя ничего живого.

— Тужьтесь! — командовала врач. — Еще! Еще раз!