Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 40

— Трубы в тёплых стенах. Чему там стыть.

Литвин покрутил головой и посмотрел на Шуйского, ища поддержки в своём удивлении.

— Привыкнешь, князь, — сказал Алексей с набитым ртом. — Дмитрий по весне обещал мне такое же сделать.

— Обещал, — подтвердил я.

Иван за дальним концом стола дождался паузы и влез в разговор со своим, наболевшим.

— А мой аргамак сегодня всю дорогу играл! — сообщил он Олельковичу с гордостью. — Под уздцы вели, так он приплясывал. Конюший говорит, кровь горячая, застаиваться не любит.

— Верно говорит, — литвин с удовольствием повернулся к мальчику. — Эту породу выгуливать надо каждый день, иначе дуреет. Ты его гоняй, Великий князь, не жалей. Такому коню жалость страшнее плети.

Иван кивнул.

Я посмотрел на Марию Борисовну. Она больше слушала, поглядывая то на меня, то на Олельковича, и что было в голове у княгини я мог только предположить.

Когда с горячей едой было покончено, она отставила кубок и поднялась.

— Дмитрий Григорьевич, баня твоя, я слышала, готова?

— Готова, Великая княгиня.

— Вот и славно, — она повернулась к девушкам. — Ксения, Ива. Пойдёмте со мной. Заодно и поговорим о своём, пока мужи о своём говорят.

Отказываться от такого приглашения ни одна из них, разумеется, не стала. Ива вспыхнула от удовольствия, честь была немалая. Ксения поклонилась и мягко оговорилась, что париться ей нельзя, лекарка не велит, но помыться тёплой водой она с радостью. Мария Борисовна кивнула с пониманием, и женская половина стола поднялась разом. Следом ушли Дуня и ещё две служанки с коробами.

Мы остались вчетвером. Я, Шуйский, Олелькович и кувшин фряжского. Пить, впрочем, никто не рвался.

— Скучно сидим, панове, — объявил Олелькович через четверть часа и обернулся к своему слуге. — Стась, принеси-ка тавлеи.

Слуга поклонился и исчез. Вернулся он с плоским дорожным ларцом, а из ларца князь достал складную доску в два цвета и мешочек костяных шашек, тёмных и светлых.

(От авторов: в шашки на Руси играли задолго до описываемых событий. Костяные и деревянные шашки археологи находят и в новгородских, и в киевских слоях домонгольской поры, а звалась игра тавлеями. Шахматы тоже были известны, хотя церковь на обе забавы поглядывала косо. Так что герои наши ничего не изобретают.)

— Умеешь, боярин? — спросил Олелькович, расставляя шашки.

— Балуюсь, — ответил я.

Умел я, мягко говоря, неплохо. В прошлой жизни в шашки резались все: во дворе, в армии, на заводе в обеденный перерыв.

— Тогда прошу, — литвин повёл рукой над доской. — Только уговоримся сразу… поддаваться гостю не смей. Обижусь.

— И в мыслях не было.

Начал он стандартно. Видно было, что играет много и с пониманием. Середину держал, шашки берёг, вперёд не лез. Я неторопливо стянул силы к левому краю, подставил ему одну шашку. Олелькович срубил, а через три хода выяснилось — благодаря этому ходу я вскрыл ему фланг и первым прошёл в доведи.

— Доведь, — сказал я, переворачивая шашку.

(От авторов: доведью в старину звали ту шашку, что дошла до последнего ряда. Нынешняя «дамка» объявится в языке сильно позже, вместе с модой на всё французское.)

Дальше было дело техники. Доведь у меня гуляла по доске, как волк по овчарне, и через десяток ходов литвин откинулся от стола.

— А ведь я в Вильне слыву игроком, — сказал он с искренним недоумением.

— Повезло мне, — предположил я.

— Дважды подряд не везёт, — Олелькович уже расставлял шашки заново.

Во второй раз он играл внимательнее, на мои подставки не брал, проверял каждый ход. Помогло ему это слабо. Задачки такого рода я решал ещё в том веке, где по шашкам печатали книжки, и знал с десяток ловушек, до которых здесь просто никто пока не додумался. На тридцатом ходу князь остался с двумя шашками против моих пяти и с достоинством сложил оружие.

— Всё, — он поднял ладони. — Признаю, проиграл. — После чего повернулся к Шуйскому. — Надеюсь, Алексей, отомстишь за меня.

— Это мы мигом, — Шуйский потёр руки и уселся напротив.

Что могу сказать… играл Алексей слабее. Я просто раздёргал его строй, поймал на связке и снял четыре шашки одним заходом.

— Да что ж такое! — взвыл Шуйский. — Меня же отец учил!

— Значит, урок был давно, — посочувствовал я.

— Ну уж нет. Давай ещё раз.

Второй раз кончился быстрее первого. Алексей посмотрел на пустую половину своей доски, на меня, снова на доску.

— Слушай, ну что ты за человек такой, а? Всё-то у тебя хорошо получается… — проворчал он.

— Всё-то у тебя я виноват, — сказал я. — Учиться надо, Алексей Васильевич.

— Вот и поучимся, — Шуйский повернулся к литвину. — Князь, а сыграем за третье место? Негоже нам обоим битыми сидеть, надо выяснить, кто из нас битый почётнее.

Олелькович рассмеялся и пересел к доске. А у стола тем временем нарисовалась очередь. Иван с Ильдаром, вернувшиеся откуда-то со двора, уже топтались рядом и следили за игрой. Свою партию они выторговали следующей.

Партия за третье место шла с переменным успехом, когда на лестнице послышался топот, и в горницу спустилась Олена с детьми. Умытые после бани, с влажными волосами, в чистых рубахах. Она усадила их за дальний конец стола ужинать, но какое там. Каша интересовала эту публику до того момента, как они разглядели доску.

Загомонили, потянулись поближе. Юра забыл про ложку. Аня немедленно захотела шашку себе. А Анфиса, не стесняясь никого, залезла с ногами на лавку рядом с Иваном, облокотилась на его плечо и стала болеть: громко, со знанием дела и полным непониманием правил.

— Так, барышня, — я снял её с лавки и усадил на стул рядом. — Сиди тут и не мешай игрокам.

— Пусть сидит, — неожиданно вступился Иван. Они с Ильдаром как раз дождались своей очереди и расставляли шашки. — Она мне удачу приносит.

Анфиса показала мне язык.

И ведь, что примечательно, удачу она действительно принесла. Ильдар заигрался, подставился, и Иван одним ходом срубил у него три шашки разом. Анфиса завизжала от восторга на всю горницу, и её пришлось шёпотом уговаривать болеть тише.

К слову, первая партия между Олелькевичем и Шуйским осталась за литвином. Алексей потребовал реванша, получил его и проиграл снова, на этот раз с разгромом.

Я сидел, смотрел на это безобразие и ловил себя на том, что мне хорошо. Дом гудел, за окнами лил дождь, дети орали над доской. После всего, что этот год из меня выжал, вечер выходил почти неприлично мирным.

От меня не укрылось и другое. Олелькович нет-нет да и посматривал в сторону Олены. Она хлопотала у детского конца стола… подкладывала, вытирала Ане щёки, поправляла Юре ворот. За общий стол она, разумеется, не садилась.

Когда Аня начала клевать носом и Олена унесла её наверх, Олелькович наклонился ко мне.

— Слушай, Дмитрий. Холопка твоя? За сколько продашь?

— Нет, — ответил я. — Она свободная. Более того, она подруга моего детства.

Литвин осёкся. Надо отдать ему должное, промах свой он понял мгновенно.

— Не серчай, Дмитрий Григорьевич, — он прижал ладонь к груди. — Оскорбить никого не хотел, ни её, ни тебя. Просто девка уж больно хороша, вот язык вперёд головы и побежал.

— Бывает, — сказал я.

Разговор на этом увял сам собой, и очень вовремя, потому что в горницу вернулась Ксения.

— С лёгким паром! — грянули мы вразнобой.

— Какой там пар, — она улыбнулась и махнула рукой. — Так, поплескалась в тёплой водице. Мне сейчас в парную нельзя, сами знаете.

Она села рядом с мужем, и Алексей немедленно развил бурную деятельность. Пододвинул блюдо, выбрал кусок понежнее, подлил ей взвара, потом решил, что кусок недостаточно хорош, и заменил его другим. Ксения смеялась и не сопротивлялась. Смотреть на них было забавно и, чего уж там, немного завидно.

Ещё примерно через час явилась и остальная женская половина. Мария Борисовна шла впереди, распаренная и умиротворённая, за ней Ива с мокрой косой и служанки с коробами. На нас, застывших над доской, княгиня глянула со снисхождением, как на детей малых, пожелала доброго вечера и увела своих наверх, приводить себя в порядок.