Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 2

Второй лист, с такими же сведениями, нашёлся в кабинете митрополита, среди заметок, писанных быстрым почерком… Сжёг и его.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что если бы не Мария Борисовна, то всего этого не было. Получалось, я подчищал за ней… снова.

Тех, кто значился в документах Марии Ярославны и митрополита… брали всех разом, на рассвете… Богдан и Глав поделили список пополам. Кого-то сдёрнули тёпленьким с полатей, и он даже не понял спросонья, куда его волокут. Двое стражников-воротников пытались уйти огородами через тын… одного сняли болтом по ногам, второй посмотрел на это и просто поднял руки.

Захарьиных выпустили.

Лука Захарьич выходил из поруба щурясь, ведя рукой по стене… Я стоял во дворе и смотрел, как его сыновья подхватывают старика под локти. Он нашёл меня глазами и ничего не сказал… только наклонил голову. Я наклонил в ответ. Мария Борисовна велела вернуть роду всё до полушки и добавить из казны за бесчестье… Этого было несомненно мало. Но пока это было всё, что мы могли сделать.

Старуха до казни не дожила.

На второе утро её нашли в постели, остывшей… Еду по приказу Марии Борисовны отравили. Умерла во сне, не мучаясь… по крайней мере так мне сказали. Я же не переспрашивал.

Также в Москве в тот же день объявили о митрополите.

Владыка Кирилл, сказали Москве, погиб в ту страшную ночь… защищая княжон Елену и Настю от заговорщиков. Принял смерть, как пастырь, грудью за чад своих… Звонили по всем церквям. Хоронили его с почестями, при огромном стечении народа.

Я стоял на отпевании и слушал, как город оплакивает своего заступника. Хотелось сплюнуть… Государству порой нужнее красивая ложь, чем страшная правда…

А ещё через два дня был помост.

Читать приговор полагалось дьяку… я вышел сам. Такие слова нельзя передоверять чужому горлу.

Площадь заполнена людьми. Я развернул грамоту… и подождал, пока уляжется гул.

— Люди московские! — голос покатился над площадью. — Слушайте… и передайте тем, кто не слышит!

Гул стих.

— Три ночи назад в Кремле лилась кровь. Вы слышали грохот… вы видели огонь. Теперь услышьте правду! Княгиня Мария Ярославна, вдова великого князя Василия Васильевича… умыслила со своими сыновьями, князем Юрием и князем Андреем, смертное дело! Убить Великую княгиню Марию Борисовну… поднять руку на Великого князя Ивана Ивановича… и сесть над Москвой самим!

Площадь ахнула и загудела. Я переждал…

— Их люди той ночью резали стражу в Кремле! Их люди кричали вам про измену… чтобы вашими же руками, люди московские, прикрыть своё злодейство! Господь не попустил… По их же слову подсылали убийц и раньше. На нижегородской дороге… к детям малым. И на моё подворье… — тут голос у меня всё-таки сел, и я не стал этого прятать. — Жену мою, боярыню Алёну Андреевну… убили по их слову.

Над площадью прошёл низкий ропот… Про моё подворье Москва помнила.

— Княгиня Мария Ярославна земного суда не дождалась. Бог прибрал её в затворе… ныне Он её судит. А у Него, — я обвёл площадь глазами, — не отбрешешься. Князья же Юрий и Андрей… вот они! За хулу и клевету на государев род оба лишены последнего слова. Приговор им — смерть! И смерть всем, кто брал их серебро и делал их дело… Такова воля Великого князя Ивана Ивановича. И такова правда!

К слову, о Марии Ярославне… мы ведь до последнего хотели скрыть её имя… Свекровь покойного государя, мать удельных князей… такое пятно ложится на весь род. Но ту ночь видели сотни глаз, и слух уже полз по Москве, обрастая небылицами… Получалось, что шила в мешке не вышло утаить. Пришлось сказать, как есть. Вернее… почти как есть.

Первыми вывели братьев.

Языки им отняли накануне, в порубе… Эти двое знали про Тимофея… а человеку на плахе, за миг до топора, терять уже нечего.

Дмитров шёл сам. Прямой, в простой рубахе на морозе… у плахи он нашёл меня взглядом. Не мычал, не дёргался… просто смотрел, пока его ставили на колени. Что было в этом взгляде, я разбирать не стал. Поздно было разбирать…

Меньшой не шёл. Его волокли двое, он мычал, выворачивался, скрёб валенками по настилу…

Топор ударил дважды.

Толпа не радовалась… вот что я отметил. Ни свиста, ни улюлюканья. Москва смотрела молча, истово крестясь… казнили-то Рюриковичей, кровь Калиты. Такое на этой площади случалось нечасто… и каждый в толпе понимал, что время пошло другое.

Потом настала очередь остальных. Тех, кто ломился на моё подворье с копьями. Тех, кто резал рынд у дверей детской… Тех, кто отворял ворота за старухино серебро. Тех, кто таскал её письма и слушал за стенами… Их выводили по четверо. К середине работы площадь замолчала совсем… к концу над ней стоял только стук топора да скрип снега под ногами ката. Пощады не получил ни один. И почти никто, надо отдать им должное, о ней не просил…

Я простоял на помосте до конца. В каком-то смысле именно я виноват во всём этом. Не спаси я Глеба, этого ничего не произошло бы…

* * *

С площади я не поехал в Кремль.

Барс сам повернул к Симоновой обители… хотя кого я обманываю. Это я его повернул…

Краем глаза я видел, как шагах в тридцати позади меня едут Ратмир с Богданом. Потом их нагнал третий всадник… тесть. Никто из них меня не окликнул. Ехали в тишине.

У стены обители мы спешились. Андрей Фёдорович пошёл первым, показывая дорогу… я же шёл за его широкой спиной и смотрел себе под ноги. У невысокого холмика возле самой стены он остановился.

— А тут… — голос его сел. Он прокашлялся, справился. — А тут лежит моя доченька. Алёнушка…

Больше он ничего выговорить не смог. Стоял, сдерживая слёзы… и у него это получалось плохо.

Я подошёл. Крест был добротный, дубовый… Место и правда хорошее…

Ноги подломились сами, и я опустился на колени.

— Я пришёл, — тихо сказал я. — Извини, что так долго… Я отомстил.

Слова закончились. Я стоял на коленях и смотрел на крест… и слёзы уже катились по лицу.

Вдруг, где-то за стеной обители один раз ударил колокол.

— Любимая… — я сглотнул. — Я думал, после этого мне станет легче. Мне ни хрена не легче… Я скучаю. И мне плохо без тебя.

После этого я больше не сдерживался.

Я плакал в голос, не пряча лица…

Тесть стоял рядом, положив руку мне на плечо, и плакал тоже…

В этот момент пошёл снег… густыми хлопьями. Словно Алёна дала понять, что услышала нас.

Глава 2

С казни прошёл месяц… и Москва зажила дальше.

Когда всё закончилось. Некоторое время я чувствовал себя не в своей тарелке. Благо дел навалилось столько, что горевать стало попросту некогда… и, подозреваю, именно это меня и держало на плаву.

Из Кремля я съехал, как только улеглась суета. Подворье к тому времени отстроили… казна расстаралась, как и обещала Мария Борисовна. Крыльцо перестелили заново… по старым доскам я ходить не мог… и объяснять никому ничего не собирался.

Дальше начались дела.

Первым делом я взялся за закрытие вопроса кремлевской стражи. Из Курмыша пришли триста воинов, во главе с Воиславом. Год, а может и дольше, им придётся нести службу здесь, пока не наберём других…

Старый порядок я поломал без сожалений. После двух подряд измен со стороны рынд, говорить тут было не о чем… Боярам это, разумеется, не понравилось. Сыновья, племянники… почётная служба, ступенька к чинам. И вдруг всё…

Но мне было плевать.

Сотником кремлёвской стражи встал Ратмир. Мария Борисовна утвердила его, не дослушав… ведь она ту ночь помнила не хуже меня. Воислав принял под руку ворота и стены. И вдвоём они за неделю расписали службу так, что мышь без спроса не проскочит. Пропуска, смены, ночные обходы да караульные росписи…

Давно пора. Я ещё в ту ночь обещал себе… блядюшник этот закрыть.