Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 18

Когда дверь закрылась, я запер кабинет изнутри, придвинул свечи и достал чистые пергаменты.

Первым я нарисовал сердце. Разрез: четыре камеры, дуга аорты, лёгочные сосуды, клапаны. Провел стрелки, рядом с которыми дописал, что где находится и куда бежит кровь. Пусть флорентиец поломает голову, откуда у московского боярина знания, до которых его Европе ползти ещё полтора века.

Вторым пошёл скелет. Этот вышел хуже. С пропорциями я намучился, но тому, кто понимает, рисунок говорил главное, есть человек, знающий, как мы устроены изнутри.

Третьим я начертил купол для хождения под водой. Колокол, запертый в нём воздух, груза по краю, человечек внутри. Начертил и засомневался. Сколько ему сейчас, девятнадцать? Вряд ли парень в такие годы уже думал о погружениях. Ладно, оставим. Тем сильнее зацепит. Я вообще рассчитывал на его любопытство больше, чем на серебро. Таких людей деньгами не берут. Их берут задачей, которую до них никто не решал.

А четвёртым, уже улыбаясь, я набросал параплан. Крыло, стропы, подвеска, человечек в ней. Схема была грубой, но суть читалась без слов, это летает. И если что-то способно выдернуть гения из тёплой Флоренции в московские снега, то вот эта штука.

(От авторов: Леонардо да Винчи в 1471 году было девятнадцать лет, и он действительно работал подмастерьем в мастерской Андреа дель Верроккьо во Флоренции.)

Я сложил листы, убрал их в стол и запер на ключ.

Приманка была готова, теперь оставалось надеяться на Глава. На то, что он сможет найти подход к Леонардо.

* * *

Вечером вернулся Доброслав с чертежами под мышкой. С порога, даже не сев, доложил, что через две недели пять домов будут готовы к заселению. С печами, с полами. Хоть завтра вешай иконы и заводи семьи.

— Хорошая новость, — сказал я и налил ему взвара. — Ты давно на Строгановке появлялся?

Он задумался, шевеля губами. Считал.

— Так это… три. А нет, четыре дня назад. А что?

— Завтра съезди, всё посмотри внимательно и реши, кого вместо себя поставишь. Потом мне скажешь.

Доброслав отставил кружку. Помолчал.

— Так получается… со Строгановкой всё? Больше она не наша?

— Доброслав, — улыбнулся я, — она изначально не была нашей. Она принадлежала и принадлежит Великому князю. Мы с тобой, по сути, как те строительные артели. Нас наняли наладить работу на мастерских, правда, при этом даровали долю за труды. Доля добрая, спору нет. Но земля не наша и печи не наши.

— Это-то я понимаю, Дмитрий, — медленно проговорил он. — А не получится так, что этой доли нас возьмут и лишат?

Вопрос был правильный. Я и сам задавал его себе.

— Не должны, — подумав, ответил я. — Пушки льются, люди работают, казна свою большую долю получает исправно. Проблем быть не должно. Но даже если что-то изменится, мы с тобой обязаны сделать так, чтобы потеря нашей доли прошла для нас незаметно.

Доброслав кивнул. Понял он больше, чем было сказано.

— По новому месту тогда так, — перешёл он к главному. — Печи я уже поставил, обжёг. Водяные колёса и приток воздуха тоже готовы. Тигельных печей пять штук, и две домны. Одно плохо… дороги хорошей нет.

— Дорога будет, — тут же сказал я. — В следующем году подкопим средств и начнём строить.

— Будет здорово, — вздохнул он и добавил. — Жаль, что в этом не получилось.

— Слишком много средств ушло на каменные стены, — ответил я. — И один Бог знает, сколько ещё понадобится. Но ты сам понимаешь, стены берегут от врагов лучше, чем ровная дорога.

Доброслав понимающе кивнул и полез разворачивать чертежи. А я слушал его вполуха и думал о месте, которое мы выбирали прошлой зимой без малого месяц.

День пути от Москвы на восход, в стороне от наезженной владимирской дороги. Речка там быстрая, с каменистым уступом, вода падала с него почти на сажень и падала круглый год. Питание родниковое, зимой не пересыхает и до дна не промерзает. На такой уступ верхнебойные колёса просятся сами.

Дальше по берегу я отвёл место под лесопилку. Брёвна с верховьев можно сплавлять прямо к пилам, а доска в Москве нынче уходит влёт. Город-то строится. Ниже по течению речка уходила к Клязьме, а Клязьма — это водный путь. Летом баржи с рудой и углём, зимой санный ход по льду. По берегам стоял сосновый бор, строевой лес прямо на месте. По оврагам лежала глина, из которой выходил кирпич.

Опыт стройки у меня уже был налажен. Сначала Курмыш — там я учился на собственных шишках и не раз приходилось переделывать, перестраивать. Потом Строгановка — там я учился с размахом и, что особенно приятно, на казённые деньги. Теперь всё самое лучшее я перенял для себя.

Жильё ставили каменным низом и деревянным. От кухонных печей по стенам шли трубы с горячей водой. То же отопление, что я делал в Кремле для Марии Борисовны, только проще и дешевле. Нужники тёплые, в доме, с отводом в обожжённые гончарные трубы. Трубы собирались в общий сток, сток уходил в выгреб за жильём, а из выгребов вода сочилась в пруды-отстойники через песок. Канализацию клали европейские архитекторы со своими артелями, из тех, что перестраивали Москву. Брали они дорого, зато после них ничего не текло и не воняло. Вокруг подворий мостили дорогу: снизу песчаная подушка с щебнем, сверху тёсаный камень. Вечной русской грязи по колено там не будет.

А вот к печам — к домнам и тигельным, что стояли в версте от жилья, –европейцев не подпускали. Даже посмотреть. Там работали свои, курмышские каменщики под приглядом Доброслава, а на подходах стояли караулы. Секрет тигельной стали кормил нас слишком сытно, чтобы рисковать им ради скорости стройки.

С той стороны, куда могла развернуться роза ветров, мы высаживали деревья. Ели с комом земли, каждая в два человеческих роста, полосой в четыре ряда. Я помнил из прошлой жизни, что такое жить под заводской трубой. Помнил города, где снег к февралю становился серым.

Дым от домен должен уходить поверху и в сторону. Вода из цехов — отстаиваться в прудах и стекать в реку уже чистой, потому что из этой реки мы сами же и пьём. Объяснять это здесь было некому. Слова «экология» ещё не существовало, и ближайшие лет четыреста оно никому не понадобится.

Своя земля, купленная на род Строгановых. Свои печи, поставленные на свои деньги. Свои люди и никакой доли казне, налоги не считаются. Если Строгановку однажды отберут, а этого я исключать не могу, то мой род не пропадёт.

Поговорив с Доброславом ещё с полчаса, я позвал его в баню. Была суббота, грех не попариться. Он отказался, торопился домой, к Настасье. Уговаривать я не стал. Семья — дело святое…

В баню я отправился один.

Париться одному скучно… зато думается хорошо. Я лежал на полке, поддавал на каменку и перебирал в голове дела.

В предбаннике хлопнула дверь.

— Кто там? — крикнул я.

Тишина.

Инстинкты у меня за две жизни отросли параноидальные, и я привык им доверять. Взяв ковш с кипятком, я толкнул дверь плечом и шагнул в предбанник, готовый в любое мгновение плеснуть воду.

На лавке у оконца сидела Олена.

— Олена, какого чёрта ты здесь делаешь? — я опустил ковш и пошёл к лавке за полотенцем.

И только на полпути сообразил, что вышел в чём мать родила. Олена смотрела на меня во все глаза и взгляда не отводила. Щёки у неё горели так, что каменку можно было не топить.

— Я пришла поговорить, — ответила она, когда я наконец обмотался полотенцем.

— И лучше времени ты, конечно, не выбрала, — проворчал я и покачал головой. — Был бы жив твой отец, он бы тебя выпорол. И я бы слова против не сказал. Ты хотя бы понимаешь, что тебя могли видеть? Что завтра скажут слуги?

— Мне плевать, — она сорвалась с лавки, бросилась ко мне и прижалась к груди. — Плевать. Я просто хочу быть с тобой. И пусть я тебе не ровня… я готова жить во грехе, лишь бы только быть любимой тобой…