Девица в голубом. Анонимные холостяки. Деньги в банке. Везет же этим Бодкинам! - Вудхаус Пелам Гренвилл - Страница 5

– Спасибо.

– Вы можете себе представить, чтобы к человеку обращались: «Бернадетта»? Или «Криспин». Или «Уиллоуби». Хороший парень Уилл. Мы с братом у него гостим.

– Он говорил.

– Толстоват, а?

– Есть немного.

– Мой покойный муж тоже толстел.

– Да?

– Никак не могла его оторвать от калорийной пищи. Да, вам пора на поезд.

Когда Уиллоуби вернулся, он увидел, что печаль сменилась радостью.

– Привет, Берни, – сказал он. – Откуда вы взялись?

– Отовсюду. Встретила вашего брата. Криспин, это подумать! Буду звать его Криппи.

– Куда он делся?

– Побежал на поезд.

– А, да, он говорил. Чем могу служить?

– Дайте доллар-другой. Совсем обнищала. Не дадите – не поем. Похудею, это хорошо, а вообще – плохо.

– Дорогая Берни, я поведу вас в ресторан.

– Кормите алчущих?

– Там будет мой племянник. Вы не против?

– Да хоть инопланетное чудище! Мне бы поесть и выпить.

– Не беспокойтесь. Будем кутить. Я купил «Девушку в голубом».

– Кого?

– Миниатюру Гейнсборо. Девушка – в голубом. Он ее так и назвал.

– Молодец. В самую точку. Да уж, эти художники… А какой ресторан?

– «Савой».

– Идем, а то я упаду.

– Идем. Мейбл, мы уходим, – сказал Уиллоуби в приемной.

– Bon appetit[17], мистер Скроп.

– Вот как у нас! – восхитился он.

– Если спросят хозяина, – добавила Берни, – скажите, что он загулял. Ничего не попишешь, купил девицу! В голубом.

Кутеж удался на славу и завершился часу в четвертом, Уиллоуби пошел в контору, Джерри – домой, Берни – исследовать Лондон. Брат ее Гомер в это самое время беседовал с Верой Апшоу у книжной лавки Фланнери и Мартина (Слоан-сквер).

Встреча их была неотвратима, словно в греческой трагедии. Слоан-сквер недалеко от Челси-сквер, и всякий, кто гостит у Скропа, естественно, зайдет к Фланнери и Мартину, чтобы купить книг. Гомер восхищался сборником «Ровно в семь, на рассвете», и ему не терпелось прочитать «Дни нарциссов». Что до Веры, она жила за углом и постоянно наведывалась в лавку посмотреть, как идет книга. Иногда она ходила туда утром, иногда – вечером. Сегодня она явилась днем, в то же самое время, что и Гомер.

Учтивый продавец, прельщенный поначалу сверканьем красоты, теперь боялся этих визитов. Тщетно убеждал он, что с ним не обсуждают, какие книги продавать, – она считала, что он крутит, и этого не скрывала.

Когда он отирал лоб, пытаясь понять, зачем служит здесь, если так нужны дворники, а Вера вглядывалась в полки, двери открылись, впустив нагретый воздух и толстого американца в роговых очках. Такие существа ее не интересовали, пока он не спросил:

– Простите, у вас нет книги «Дни нарциссов»?

Она обернулась, дрожа, словно ее шутки ради подключили к обнаженному проводу. Навряд ли хоть одна девушка так трепетала с тех времен, когда осажденный Канпур[18] услышал звуки волынок.

Встрепенулся и продавец, внезапно заподозрив, что его хозяева допустили оплошность. К авторам он привык, но если этот солидный человек не приходится эссеистке дядей, слова его предвещают спрос, как ливень – капли дождя. По меньшей мере они означают, что «Дни» можно читать.

Итак, продавец встрепенулся, но попытался это скрыть. Сокрушаясь о том, что сейчас нет ни одного экземпляра, он пообещал, что они скоро будут, а Гомер ответил, что уезжает. Тогда продавец предложил театральные мемуары (в том числе – Флоры Фэй), но Гомер был уже на улице, где и услышал: «Простите», обернулся – и застыл, словно его заколдовали.

– Вы спрашивали «Дни нарциссов»? – осведомилась Вера.

– Да, – выговорил он. – Их нет.

– Знаю, – горько уронила она. – Такие у нас магазины… А у вас, в Америке?

Пораженный ее прозорливостью, Гомер сообщил, что в Нью-Йорке ассортимент гораздо лучше, но он в этом не разбирается, так как читает мало.

– Я юрист, – пояснил он.

– Давно вы в Англии?

– Меньше недели. Но я здесь бывал. Я очень люблю Лондон.

– А ваша жена – Париж?

– Я не женат.

– Вот как? Да, кстати, у меня есть «Дни нарциссов».

– Спасибо, я не хотел бы вас лишать…

– Ничего, у меня их много. Я – автор.

Глаза у Гомера уподобились мячам для гольфа.

– Ах! – выдохнул он.

– Это – моя вторая книга. В прошлом году я издала…

– «Ровно в семь, на рассвете», – благоговейно произнес Гомер.

– Неужели вы ее знаете?

– Читал и перечитывал.

– В Америке ее не продавали.

– Один друг мне прислал.

– И вам понравилось?

– Еще бы!

– Очень приятно. И очень странно. Вы же мало читаете.

– А вашу книгу прочитал. Она такая… нежная. Словно сидишь у ручья, вода журчит…

Это Вере понравилось. О ее первой книге писали, но в духе «читать можно».

– Да вы поэт! – сказала она и посмотрела на него тем тающим взглядом, который на человека впечатлительного действует, как удар копыта.

– Я очень люблю стихи, – признался он.

– Сами не пишете?

– Ну что вы!

– Вы слишком скромны. Пишите. Однако мы не знакомы. Кому, куда?

– Простите?

– Кому и куда послать книгу?

– Меня зовут Гомер Пайл, но…

– Да, да, помню. Вы уезжаете.

– В Брюссель, на конференцию Пен-клуба.

– Ах! Я тоже.

– Ах! – сказал и он.

– Значит, увидимся. А книгу я дам сейчас, если вы к нам зайдете. Познакомитесь с моей матерью. Наверное, вы о ней слышали. Флора Фэй, кавалерственная дама.

Если девушка приведет домой, к матери, незнакомого человека, словно пес, приносящий кость в гостиную, она, естественно, захочет как можно скорее узнать мнение вышеупомянутой дамы. Проводив Гомера, прекрасная эссеистка вернулась, и мать взглянула на нее из глубины кресла, проговорив при этом:

– Ну как?

– Это я должна спросить.

– Ты хочешь узнать мое мнение?

– Конечно.

– Хорошо, душенька. Сейчас узнаешь.

Флора Фэй, сорвавшая нервы у неисчислимого множества антрепренеров, режиссеров, актеров и ассистентов, сохранила тем не менее мягкий, даже вкрадчивый голос. Один драматург, оправляясь в больнице, назвал ее воркующим ястребом.

– Ответ мой, – продолжала она, – зависит от того, какие качества ты имеешь в виду. Если внешность, я не уверена, что он победил бы на конкурсе красоты. Однако он – консультант американских корпораций, а опыт нас учит, что эти консультанты носят вместо белья бумажки в сто долларов. Я думаю, когда мистер Пайл дает совет компании, у той остается денег, чтобы позавтракать, но не больше. Налей мне еще чаю, душенька, и дай эту штучку с розовым кремом.

– Ты потолстеешь.

– Все хорошее или безнравственно, или вредно, или незаконно. Вернемся к Пайлу. Я тебя понимаю. Понимаю я и его, ты у меня – красавица. Мне было бы легче, если бы я знала, что там у вас с этим рыжим типом. Насколько я помню, дядя не дает ему деньги, а ты разумно ждешь, пока тупик рассосется, если тупики именно рассасываются. Нет, то – нарывы. Знаешь, ты похожа на антрепренера, у которого горит спектакль. Он гадает, снять его или ждать, пока разыграются. Я бы на твоем месте этот спектакль сняла.

– Он не горит, мама. Джеральд сегодня получит деньги.

– Откуда ты знаешь?

– Я ему сказала, чтобы получил. Долго объяснять, но по закону это можно. Он пошел в «Савой» с мистером Скропом, так что сейчас у нас все в порядке.

– Ну что ж… А зачем он тебе? У этого дивного консультанта – в сто раз больше. Да, миссис Пайл – не очень благозвучно, но мой тебе совет, соглашайся. Любить его не надо, незачем. Вот я – вышла замуж по любви, а кончился наркоз – и что же? Главное в браке – уважение. Он тебя уважает, это ясно. А ты… Как не уважать человека, который столько стоит? Вы будете в Бельгии. Ты все хорошеешь, словом – дело в шляпе. Только не тяни. Набери номер и скажи своему Рафаэлю, что все кончено. Никак не пойму, что ты в нем нашла!