Девица в голубом. Анонимные холостяки. Деньги в банке. Везет же этим Бодкинам! - Вудхаус Пелам Гренвилл - Страница 2

Время шло, сменялись века. Завершая портрет адвоката, он внезапно заметил, что стражи закона сделали свое дело и просят присяжных его решить.

Присяжные удалились. Главный из них призвал к порядку, и те, кто вершил судьбу двух Онапулосов и многочисленных бутыльщиков, которые плодятся делением, особенно – в Линкольншире, стали выражать свои мнения.

Мнения эти, как обычно, были нелепыми отчасти и нелепыми вполне. Разобраться в них выпало на долю прекрасной незнакомки. Ясным и звонким голосом, напоминавшим Джерри пение птиц в старинном саду, она объяснила присяжным, что велит им справедливость.

Справедливость, по всей видимости, полностью поддержала бутыльщиков. Если бы прекрасная незнакомка была любящей племянницей одного из их вице-президентов, она не могла бы более пылко выразить свою любовь.

Защитница этих честных людей заворожила всех, особенно Джерри. Мы не вправе сказать, что он следил за ее доводами, зато соглашался с любым ее словом. Даниил[4], иначе не скажешь, говорил он, не зная и тени сомнения. Что верно для нее, верно для него. Конечно, он жалел Джонни, который был ему другом, Онапулосу – адвокатом, но ничего не попишешь, fiat justitia[5]. В конце концов хороший адвокат знает, что всех не защитишь. Словом, не колеблясь, он присоединил свой голос к остальным одиннадцати, и быстроногие вестники понесли бутыльщикам благую весть, чтобы те, на радостях, разбрасывали яркие розы, а может быть – бутылки.

Кроме гадаринских свиней[6], запечатлевших в веках свою прыть, никто не срывается с места быстрее присяжных. Давка в дверях разлучила Джерри с прекрасной незнакомкой, однако на улице он сразу подошел к ней и для начала покашлял.

Часто бывает, что преданный поклонник, увидев вблизи предмет поклонения, разочаровывается. Это бывает; но не с Джерри. Незнакомка воззвала издали к самым глубинам его сердца, воззвала к ним и теперь, с ближней дистанции. Глаза оказались карими с золотыми искрами невиданной красоты, как он и думал.

– А, это вы! – сказала она, словно старому другу, несказанно его растрогав. – Устали?

– Да, – отвечал он. – Интересно, что делают, если на суд не придешь?

– Я думаю, сердятся.

– А в масле не варят?

– Очень может быть.

– Вообще-то масло – не хуже суда.

– Затосковали?

– Не без того.

– Бедный… Кто именно?

– Дж. Г. Ф. Уэст.

– Бедный мистер Уэст. Я думала, вам интересно, вы все время писали.

– Рисовал.

– Вы художник?

– В общем, да. Карикатурист.

– Ну, это лучше, чем голые русские княгини на тигровой шкуре.

– А кто их рисует?

– Не знаю. Моя тетя думает, что все художники. Хоть вы рисуете карикатуры!

– По мере сил.

– Как странно! Я их так люблю, а Уэста – не знаю.

– Моя подпись «Джерри».

– Вот это да! Можно попросить автограф? Я – ваша поклонница, маэстро.

С трудом обретя дар речи, он пролепетал:

– Сколько раз вы меня веселили! Видит Бог, мне это нужно.

– Почему?

– Все время улыбаюсь, сил никаких нет. Я – стюардесса.

– Зато видите интересных людей.

– Почему «зато»?

– Вы же не любите свою работу.

– Что вы, люблю! – засмеялась она, и Джерри, поразмыслив, назвал ее смех серебряным, но чутье художника побудило уподобить его звону льдинок в кружке пива. – Да, я вижу много людей. Вот был такой Донахью. Орет, зовет, а задержись – рычит, как раненая пума. Мы часто с ним летали, он орал, пока я не ответила: «Простите, я не в кедах и не в шортах». Тогда мы с ним подружились. А теперь он умер. Я даже плакала. Нет, работа у меня хорошая.

– Конечно, рождены вы адвокатом.

– Почему?

– Здорово говорите. Как это вы нас обработали! Одно слово, златоуст.

– Я любила дебаты еще в школе.

– Где вы учились?

– В Челтнеме.

– Господи! И я тоже. Конечно, не в женской, в мужской.

– Жаль, что мы не были знакомы.

– Что ж, теперь познакомились.

– Это верно.

– Не пойти ли нам в ресторан? Ах ты, забыл! Я иду с опекуном.

– У вас есть опекун? Как трогательно.

– Может, вечером?

– Я уеду к тете.

– Надолго?

– Дня на два.

– Значит, завтра не сможете?

– Нет.

– А послезавтра?

– Не знаю.

– Ну, послепослезавтра.

– А что это?

– Пятница.

– Хорошо. Где?

– В «Баррибо». Около восьми.

– Ладно, буду.

Она остановила такси, исчезла, и всякий прохожий мог бы заметить, как сияют его глаза, если бы прохожих это занимало. Теперь он видел ее не у пруда, а в конторе, где регистрируют браки, ибо такая девушка не любит этих жутких свадеб с хором и епископом. Видел он ее и в уютном гнездышке – зимой, конечно. Летом – все-таки на корте.

Видя все это, он внезапно понял, что блаженству мешает одно довольно серьезное препятствие: как ни странно, он обручен с другой.

Если бы он этого не понял, сама жизнь сообщила бы ему минутой позже – когда такси затерялось в потоке машин, он услышал свое имя и ощутил примерно то, что ощущают после удара в солнечное сплетение.

Вера Апшоу, его невеста, шла от Трафальгарской площади, и все выворачивали шею, глядя на нее. Понять их можно. Спасибо, что не свистели.

Про одних девушек говорят «ничего себе», про других – «в ней что-то есть», про третьих даже «красавица», но мало кто поражает нас наповал. К этому немногочисленному множеству принадлежала Вера, единственная дочь покойного Чарльза Апшоу и кавалерственной дамы по имени Флора Фэй.

Основания тому были. Отец резонно слыл одним из красивейших мужчин Лондона, пока не пошел пятнами от излишней тяги к шампанскому, и всякий любитель театра знает, какой сияющей прелестью искусство и природа одарили мать. Дочь не унаследовала одного – бархатного голоса. У нее он был, скажем так, резкий.

Особенно резким он стал, когда она спросила: «Кто это?» – и Джерри понял, что забыл спросить у незнакомки, как ее зовут.

– Не знаю, – честно отвечал он. – Тоже из присяжных.

– А, – бросила Вера, теряя к ней интерес. – Что у тебя за костюм? Не мог найти получше?

Джерри привык к подобным упрекам, ибо, как все художники, предпочитал удобство изяществу, а невеста надеялась сделать из него то, о чем в уже немодной песенке сказано: «Вы джентльмен иль ма-не-кен?»

– Для ресторана, – продолжала она, – можно одеться поприличней. Что ж, дело твое. Когда вы встречаетесь?

– В половине второго.

– Кто там будет?

– Только мы с дядей.

– Значит, поговорите об этих деньгах.

– Вряд ли. Скорее – о гольфе.

– Перемени тему. Такой шанс! Давно пора их вытянуть.

Говорила она примерно так, как средневековая принцесса – с пажом или, точнее, с конюхом, и Джерри передернуло. Даже до судьбоносной встречи он понимал, что немного поторопился. Умно ли, думал он, разумно ли жениться на женщине, если в ней столь явно выражена та властность, которая нередко сопровождает безупречную красоту? Да, глаза у нее – как звезды, но в минуты гнева сверкают они жутковато. Минуты же эти участились, она все время сердится, в частности – на то, что он никак не вытянет деньги из своего опекуна.

Однако, подавив неприязнь, он сказал с обычной приветливостью:

– Это трудно. С дядей всерьез не поговоришь. Ты – о деньгах, а он – о коллекции. Никак не дается.

– Ты просто не стараешься.

– Стараюсь.

– Что ж, старайся больше. Пойдем отсюда, – прибавила Вера, поскольку на нее налетел еще один человек. – Выпьем по коктейлю.

Они вошли в «Савой», сели перед стойкой, и она сказала:

– Почему они вообще у него? Отец оставил их тебе. Что за чепуха с этим тридцатилетием?

– Я тебе объяснял, – ответил Джерри, который и впрямь объяснял, но ей отказала память или же, как глухой аспид, она не умела слушать. – Отец был большой транжира, завяз в долгах, а к тридцати годам изменился. Обратился, что ли? В общем, нашел жену, стал работать, разбогател – но запомнил, что до тридцати лет деньги иметь опасно.