Под защитой вратаря (ЛП) - Лоусон Энджел - Страница 30

Она всегда так говорит, будто хочет знать, но правда ли? Столько вещей в моём прошлом она игнорировала. Все те ночи, когда я кралась из дома. Презервативы, которые она нашла, а я сказала, что они подруги.

Моя мама всю жизнь брала разрушенные дома и превращала их в идеальные. Иногда я чувствую себя таким же домом. Снаружи всё безупречно, но стоит тронуть проводку или трубы и понимаешь, что внутри всё гниёт.

Чувствую себя одним из этих домов. Стоит содрать обои и увидишь плесень.

— Я не скрываю от тебя ничего, мам. Просто нечего рассказывать. Ни работы, ни парней. Тем более хоккеистов, как Риз. — Тревога ползёт по спине. Я бросаю ложку и встаю. — Пойду подстригу живую изгородь, пока погода хорошая.

Она кивает, не замечая моего напряжения.

— Я закончу этот список, чтобы успеть на рынок, пока не начались пробки.

Выхожу во двор на солнце. Осень — лучшее время во Флориде. Не слишком жарко, но и не холодно, как в Уиттморе. Интересно, в Техасе сейчас тепло?

Нет.

Я же покончила с ним, помнишь?

У нас все кончено.

Я хватаю секатор и начинаю подстригать кусты. Физическая работа приятно нагружает руки. Я соскучилась по спортзалу, по возможности выплеснуть этот стресс. Закончив работу по краям, я иду к бассейну и беру стул. Подставив его под живую изгородь, я забираюсь наверх и приподнимаюсь на цыпочках. Стул шатается на неровной поверхности, и я хватаюсь за забор, чтобы удержать равновесие, но роняю секатор во двор соседей.

— Ах, ты ж сука.

— По-прежнему грязный ротик, я смотрю.

Уилл Холт сидит у бассейна в родительском дворе, развалившись в шезлонге, с сигаретой в руке.

— Уилл, — моё сердце колотится от почти-падения, но я знаю, что дело не только в этом.

Он приподнимает бровь.

— Давно не виделись, Надя.

На меня обрушились воспоминания. Он был другом моего брата. Симпатичный сосед. Самоуверенный и насмешливый. Спортсмен. Он постоянно дразнил меня, кидал в бассейн, опускал под воду. Классическая история про мальчика, который дёргает девочку за косички, чтобы привлечь внимание.

Уилл определенно привлек моё.

— Навещаешь родителей? — спрашиваю я, сглатывая ком в горле.

— Нет, вернулся пару месяцев назад, — он машет рукой в сторону гостевого домика. Я не смотрю, в животе вспыхивает что-то тёмное. — Родители разрешили остаться. Как учёба?

— Нормально, — я вытираю потные ладони о лосины. — Почти завершена.

Он кивает и затягивается сигаретой. Потом выдыхает дым и произносит:

— Может, заглянешь ко мне, пока дома?

Меня волной накрывает паника, по спине бегут мурашки.

— М-маме нужна помощь.

Спрыгнув со стула, я опрокидываю его, и он с грохотом падает на площадку у бассейна. Бегу внутрь дома, направляюсь прямо к туалету в главном холле и едва успеваю упасть на колени, прежде чем меня тошнит в унитаз.

Первая мысль, позвонить Акселю. Услышать его голос, отвлечься.

Но Аксель не моя «безопасная зона».

Похоже, у меня её просто нет.

Аксель

Черный седан, встретивший меня в аэропорту, проезжает через КПП и начинает слишком короткий путь к дому Нолана Рейкстроу. Самолёт приземлился в Далласе два часа назад. Я уговорил водителя, присланного отцом, заехать поужинать, однако дальше оттягивать неизбежное уже нельзя.

Особняк не столько появляется в поле зрения, сколько возвышается словно крепость. Я в шутку называю его «Самое Настоящее Королевство», в честь церкви отца. Потому что так оно и есть: этот мудак построил себе замок.

Нолан Рейкстроу — потомок южных проповедников, ещё со времён, когда они разъезжали по городкам на лошадях, неся слово Божье отчаявшимся душам Техаса. Отец с радостью подхватил эту эстафету. Но в отличие от деда, он не был самоучкой, он учился. Не в обычном университете с футболом и девчонками, а в мужском колледже с религиозным уклоном. Там он завёл связи, которые помогли превратить его природный дар в нечто большее. Колледж не дал ему таланта проповедника, это на 100% гены. Откуда я знаю? Потому что чувствую это в своей крови. Ту же харизму, то же умение вести за собой людей. И я изо всех сил стараюсь подавлять это в себе.

Всего этого достаточно, чтобы объяснить, почему я чувствую себя так, будто проглотил булыжник. Но я не настолько глуп, чтобы думать, будто дело только в отце. Я чувствую себя дерьмом из-за того, как всё получилось с Надей. Так не должно было быть. И именно поэтому я не подпускаю женщин близко.

Я вырос под микроскопом. За мной следили больше, чем за любым хоккеистом НХЛ. У людей был доступ к моей семье. Мы были на виду. Избранные Богом. И я быстро понял, люди — ключ к нашему благополучию.

А значит, прихожане Королевства владели мной.

Вот почему в восемнадцать я попытался сбежать. Но это ничего не изменило. Сколько бы тату, пирсингов и отражённых шайб не было на моём счету, сколько бы я не пытался отделиться, я всё равно оставался сыном Нолана Рейкстроу.

Наследником Королевства.

Уиттмор единственное место, где его влияние не отравляет меня. Поэтому, когда Бриджит заговорила о моей семье на Дне Дружбодарения, это было словно в груди взорвалась бомба. Надю задело осколками. И это было нечестно. Она испекла для меня потрясающие колачи, они были вкусными, словно оргазм во рту. Но важнее то, что она вложила в них свое время и заботу.

Наверное, это был самый милый поступок, который для меня совершала девушка.

Нет, не наверное. Так и есть. И моя реакция была яростной. Мне захотелось застолбить её. Показать всем на вечеринке, что она моя. Отпраздновать это с ней. Меня остановило только её беспокойство о реакции Твайлер. Ну и не хотелось получить от Риза ногой по яйцам. Поэтому, когда Хизер прилипла ко мне, я решил, что это хороший отвлекающий манёвр. Но… заметил, что Надя расстроилась. Я попытался все исправить. Пришёл к ней домой, чтобы поблагодарить, поцеловать на прощание, сказать, какая она особенная. Но потом она спросила про отца и хоккей, и… я сорвался.

Даже если я не могу быть с ней так, как хочу, я не хочу терять её как друга.

Мне нужно это исправить. Просто я не знаю как. Но, к сожалению, сейчас это не самая большая моя проблема.

Машина останавливается у массивных арочных дверей дома. Я глубоко вдыхаю и готовлюсь войти в «Королевство».

— Сколько новых у тебя появилось с прошлого раза?

Шелби стоит у комода, наблюдая, как я перебираю рубашки в шкафу. Десятки аккуратно развешанных вещей: безупречные светлые рубашки и отглаженные брюки. Все это заслуга мамы.

— Она что, никогда не слышала о чёрном? Сером? Тёмно-синем? — бормочу я, хватаю белую и натягиваю её. Шелби всё ещё ждёт ответа.

— Сколько? — повторяет она вопрос смотря на мой торс.

— Не знаю. Десять? Пятнадцать?

Она качает головой, но я вижу, как её взгляд скользит по татуировкам. В нём любопытство и осуждение. Не самих рисунков, а той свободы, которая позволяет их делать.

— Какая последняя?

Буква «T» на боку. Каждый раз, когда вижу её, будто получаю удар в живот. Вместо этого я указываю.

— Вот это солнце. Набил его, посте того как увидел потрясный рассвет у реки. Не хотел забыть его.

— Обычные люди делают фото, Аксель.

— Ну, — застегиваю последние пуговицы и заправляю рубашку. — Я не обычный.

— Возможно, где-то там и нет, но здесь ты всё ещё часть паствы. Поторопись, или мама пришлёт кого-нибудь за тобой.

Кого-нибудь. Моего отца.

Я уже потратил час утром, разбирая свою часть праздничной проповеди. Это семейная традиция. Мы участвовали в ней, едва научились читать. Прихожанам нравилось, а отец знает, как подать нас. Но сейчас всё иначе, на мне больше ответственности.

Он не был впечатлён (хотя вряд ли признался бы), но, кажется, рад, что я хотя бы начал. Пообещал, что разберём текст снова после ухода гостей. Ура.