Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 8

Пока шли подтверждения, я успел отработать протокол связи: отправил Лере смайлик и получил в ответ фото серебристых босоножек с подписью «не куплю, но страдаю». Через час ушёл второй смайлик, и пришло фото мороженного: «подзаряжаюсь». Всё это было настолько из другой вселенной, что я улыбался экрану, сидя в комнате без окон, между сейфом и счётами, на середине самой крупной операции своей новой жизни.

Ждать я умел. В прошлой жизни самые важные мои часы выглядели именно так: подписано, отправлено, и дальше сиди со спокойным лицом, пока где-то в чужих механизмах решается твоя судьба. Разница была в декорациях. Тогда — переговорные со стеклянными стенами, юристы вполголоса, галстук, душивший к вечеру, и кофе из машины за восемь тысяч евро. Теперь — вентилятор, счёты, сейф и лавка электротоваров под полом. Суть не поменялась ни на грамм: ты сделал ход и ждёшь, и всё твоё самообладание стоит ровно столько, сколько весит в эти минуты.

Он застучал по клавишам — двумя пальцами, зато без ошибок. Я откинулся на спинку стула и позволил себе выдохнуть на треть. Внизу, под полом, в лавке электротоваров что-то уронили, и было слышно, как продавец ругается беззлобно и подметает. Телефон в моём кармане лежал тихо: Лера, судя по времени, добралась максимум до второй точки из семи.

Я уже прикидывал, как поймаю такси до молла и что скажет Лера про моё довольное лицо, которое я ей обещал.

Дверь со двора открылась без стука.

Я услышал её раньше, чем увидел вошедших, — по тому, как разом кончилась скука у парней на входе: обе картофельные ауры дёрнулись и побелели. В комнату вошли трое. Первым шёл плотный немолодой мужчина в поло, обтянувшем борцовские плечи. Седой ёжик, золотая цепочка в вырезе, часы на толстом запястье — из настоящих, я такие узнавал с двух метров в любом полушарии. За ним вошли двое помоложе, в свободных рубашках навыпуск, и эти двое остались у двери, перекрыв её косяк к косяку, экономно и без всякой случайности в постановке ног. Рубашки навыпуск в жарких странах носят миллионы людей, но у миллионов они висят свободно, а у этих двоих ткань лежала на поясе с характерной оттяжкой, и содержимое этой оттяжки меняло арифметику комнаты целиком.

Интерфейс ударил по мне всей палитрой сразу. От старшего шёл цвет мокрого асфальта с прожилками стали, холодный и ровный, и на языке у меня стремительно проступал вкус металла — старый знакомый вкус, от которого за полгода я успел отвыкнуть.

Кано перестал печатать, и пальцы его остались лежать на клавишах, как у пианиста, которому выключили свет. Серо-зелёное поле его ауры на глазах подёрнулось по краю жёлтой плёнкой, как старое сало, и вкус чая с сахаром у меня на языке скис в одну секунду.

Старший обвёл комнату неторопливым хозяйским взглядом: сейф, счёты, ноутбук, двое человек. На мне взгляд задержался ровно на один лишний удар пульса и ушёл дальше, к Кано, зафиксировав меня по дороге, как фиксируют предмет мебели, подлежащий описи.

— Магандáнг хáпон, — ровно сказал старший, и в комнате, где работал кондиционер, стало заметно теплее и заметно теснее. — Кано. Мы же договаривались на среду.

Дальше говорили на тагальском, и я не понимал ни слова. Мне и не нужно было: Интерфейс переводил лучше любого словаря.

Старший говорил мало и негромко, вопросительными интонациями, и каждая его фраза ложилась на Кано, как гиря на весы. Жёлтая плёнка страха по краям серо-зелёного поля густела, собиралась в разводы. Кано отвечал длинно, с частыми паузами, дважды показывал на календарь на стене и один раз — на сейф. Старший при этом оставался спокоен до скуки. Аура цвета мокрого асфальта лежала ровно, стальные прожилки в ней даже не шевелились, и на вкус всё это отдавало холодным металлом. Хищник не охотился — он пришёл за своим по графику, известному обоим, и разговор был для него рутиной, как для меня приёмка запчастей.

Единственно, что было хорошо в этой палитре, так это то, чего в ней не хватало. В ней не было интереса ко мне. Пока не было. Я сидел на стуле у стола, приезжий предмет мебели, и всей своей позой изображал предмет мебели дальше: спина расслаблена, руки на виду, взгляд в среднюю дистанцию, никакого участия в чужом разговоре. Внутри тем временем работал холодный цех. Выходы: дверь во двор перекрыта двумя, окно отсутствует, лестница одна, крыша недостижима. Телефон в кармане, кошелёк опустел на большую сумму, перевод еще не оформлен. Самое ценное, что есть в комнате, — ноутбук Кано с открытой платёжной формой, и в этой форме, среди прочего, мои реквизиты и моя сумма.

Сумма. Я запретил себе думать о ней в полный рост и разрешил только служебную сводку: уже отправлено, но еще не получено, документов ноль, свидетелей двое, юрисдикция чужая. С такой сводкой в прошлой жизни я вставал из-за стола переговоров и уходил, не прощаясь. Отсюда уходить было некуда.

Телефон в кармане завибрировал. Два коротких — сообщение. Потом, через полминуты, длинная серия — звонок. Я знал, кто звонит, и знал, что в молле сейчас четвёртый час, и что где-то между обувью и шляпой она посмотрела на часы. Звонок дожужжал до конца и затих. Отвечать было нельзя, и это «нельзя» оказалось самым трудным пунктом всей операции: всё остальное здесь зависело от чужих людей, а этот пункт был мой личный.

Casio на моём запястье показывали пятнадцать двадцать две. Разговор шёл девятую минуту, и за эти девять минут я успел изучить старшего до мелочей, доступных с трёх метров: часы настоящие, обувь дорогая и разношенная, под левой штаниной у щиколотки — знакомая по прошлой жизни асимметрия. Человек носил на себе тысяч двадцать долларов и носил их буднично, как рабочую спецовку. Это говорило о структуре, в которой он состоял, больше, чем сказал бы любой допрос: случайные люди в таких структурах до его возраста не доживают.

Старший закончил с Кано и повернулся ко мне. Вблизи ему было лет пятьдесят пять, и лицо у него оказалось неожиданно обыкновенным, с усталыми складками у рта — лицо мастера смены, доработавшего до пятницы. Стальные прожилки в ауре шевельнулись и развернулись в мою сторону, все разом, как стрелки компасов.

— Вы говорите по-английски? — Английский у него был тяжеловатый в произношении, зато свободный по строю.

— Говорю.

— Кто вы этому человеку?

Вопрос был поставлен грамотно: старшего интересовала моя функция в этой комнате, биографию он оставил за скобками. От ответа зависела моя категория в его учёте, и я выбирал категорию долю секунды. Испуганный турист — плохо: испуганных здесь принято дожимать. Партнёр Кано — хуже некуда: партнёры отвечают по долгам. Оставалась третья полка, самая верхняя.

— Клиент, — сказал я. — И, судя по всему, несвоевременный. У вас с мистером Кано свои дела, у меня свои, я не тороплюсь. Единственное, о чём попрошу, — не задерживайте его надолго. У нас не закрыта сделка.

Я говорил скучно и размеренно, как на тысячном по счёту совещании, где затянувшаяся пауза означает перекур. Тон я снял с самого себя пятилетней давности — с Викторова в исполнении, который охрана за глаза звала «минус двадцать по Цельсию». Старший смотрел на меня секунды три. В стальных прожилках шла работа: меня взвешивали, пересчитывали, сверяли с какой-то внутренней картотекой и примеряли к разным полкам.

— Большая сделка? — спросил он.

— Достаточная, чтобы я потратил на неё день отпуска. Недостаточная, чтобы обсуждать её с третьими лицами. Без обид: я вас не знаю, вы меня не знаете, пусть так и остаётся, это полезно для всех.

Уголок его рта дрогнул — служебная отметка «принято к сведению», на улыбку это не тянуло. Он бросил Кано короткую фразу на тагальском. Кано ответил односложно, и я услышал в его ответе своё имя в местной обработке — «мистер Хена» — и слово «Салазар».

Вот теперь стальные стрелки качнулись по-настоящему. Старший посмотрел на Кано, потом снова на меня, и в мокром асфальте его ауры проступило новое — осторожность, тонкая, как первый лёд. Я сидел с прежним скучным лицом и лихорадочно соображал, что именно Кано ему сказал. Днём, за кофе, я слушал про арену мистера Салазара, про петуха Генерала и про то, что проигрыш на сабонге отдают раньше банковского долга. Похоже, старый меняла только что оформил мне устную рекомендацию, пришитую белыми нитками к громкому имени, и оставалось надеяться, что проверять её немедленно никто не станет.