Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 29

— Обещаю, — сказал я, и это прозвучало серьёзнее, чем я собирался.

— Обещает он. — Она наконец повернулась, и перечная искра в её ауре улеглась в ровное тепло. — Ты в субботу через две недели чем занят? Настя с мужем приедут, я опять пирог поставлю. Приводи свою Валерию. Посмотрим, что за женщина. В смысле — познакомимся, — поправилась она с усмешкой, которая ясно давала понять: первая формулировка была точнее.

В прихожей, пока Тамара Андреевна снаряжала мне с собой судок с пирогом, Романов сунул мне сложенный вдвое пожелтевший лист в файловом кармашке.

— Ты просил всё, что найду по тем временам. — Он говорил тихо и в сторону, спиной к кухне. — Тамара мне вчера весь архив перетрясла, у неё руки дошли до моих завалов. Вырезка. Та статья, «Подмосковные вести», октябрь девяносто седьмого. Она её тогда и вырезала, представляешь. Сама не помнит зачем. Говорит: про вас писали, я и вырезала, у меня всё лежит.

Я развернул файл на треть. «Конец кабаньего стада» — кричал заголовок через две колонки, и ниже, под зернистой фотографией людей в масках, шёл текст, который я уже читал на экране. Бумажный оригинал был лучше любого скана: с датой, с номером полосы, с чернильным штампом «Ч. з.» в углу — читальный зал, библиотечная метка.

Ирония выходила первосортная. Двадцать девять лет назад воронежский библиотекарь вырезала заметку «про брата» и убрала в архив — просто потому, что у неё всё лежит. Теперь эта вырезка ложилась последним листом в папку, которой предстояло разогнуть рельсу, согнутую тем самым сентябрём. Тамара Андреевна собрала оружие против Орлова, не подозревая ни об Орлове, ни об оружии. Ройтман, когда увидит штамп читального зала, оценит: он любил документы с биографией.

— Спасибо, — сказал я. — Это важнее, чем ты думаешь.

— Догадываюсь, что важнее. — Романов посмотрел на меня внимательно и коротко. — Потому и не спрашиваю подробностей. До вторника, Гена. В десять я готов, отглажен и скучен. Всю ночь буду репетировать «так сложилось». Ей — ни слова, — добавил Романов.

— Ни слова, — подтвердил я и убрал файл во внутренний карман, ближе к рёбрам.

В тот же вечер, в ста километрах от романовской кухни, в кабинете с кожаной мебелью сидел человек и наливал себе четвёртую порцию.

Олег Константинович Дроздов пил в темноте, не зажигая верхний свет. Настольная лампа выхватывала из сумрака край стола, телефон и стопку бумаг с синим штампом суда. Бумаги он уже читал сегодня четырежды, и с каждым разом слова в них становились только твёрже.

Телефон он взял в половине двенадцатого. Набрал номер, который знал наизусть, выслушал четыре гудка и автоответчик. Сбросил. Налил. Набрал снова — с городского, через восьмёрку, хитро, как ему казалось. Гудки шли те же, и автоответчик был тот же.

Тогда он дождался запись голосового и заговорил — сначала почти ласково, потом быстрее, глотая окончания. Он говорил про «столько лет», которые «псу под хвост», про то, что «всё им расскажет, и посмотрим, кому поверят», про людей, которые «найдут кого хочешь где хочешь», и снова, по кругу, про «вернись, и забудем». Пауз он не делал: паузы заполняла жидкость в стакане. Дважды он ронял телефон, поднимал, дул на экран и продолжал.

Отправив третье сообщение, Дроздов долго сидел неподвижно. Стакан перед ним опустел, наливать он больше не стал. За окном по улице прошла поливалка, вода зашуршала по асфальту, и звук этот почему-то разозлил его сильнее всех сегодняшних бумаг: город жил дальше, поливал газоны, зажигал фонари, и городу было безразлично, что у депутата Дроздова рушится всё, что он считал своим по праву.

Потом он открыл ящик стола, достал старую записную книжку в потёртом дерматине и стал листать — медленно, слюнявя палец. Книжка была из другой эпохи: половина фамилий в ней принадлежала покойникам, четверть — тем, кто сидел или уехал. У некоторых страниц он задерживался, шевеля губами, как школьник над трудным текстом. На одной остановился совсем, разгладил её ладонью и придвинул лампу ближе. Фамилию с этой страницы он не произнёс даже шёпотом. Просто смотрел на неё долго, до рези в глазах, потом закрыл книжку, убрал в ящик и повернул ключ.

Ключ он потом переложил во внутренний карман пиджака. Поближе.

Утром в воскресенье мой телефон тренькнул в начале десятого. Ройтман писал коротко:

«Геннадий, доброе утро. Ночью наш друг наговорил Елене три голосовых на семь минут. Содержание — смесь мольбы и статьи сто девятнадцатой, дикция праздничная. Записи у меня. Сундук с приданым пополняется быстрее, чем я успеваю его закрывать. Елена спокойна, дети не в курсе. Режим прежний: тишина. Г. А. Р.»

Я перечитал сообщение дважды. Спокойствие Елены радовало, всё остальное — тревожило ровным, фоновым гулом. Пьяные голосовые были оружием в нашу пользу, тут Ройтман прав. Но человек, который ночами под коньяк наговаривает голосовые… он опасен трезвым утром, когда стыд за ночную слабость требует у него решительных поступков.

В воскресенье я поехал в Серпухов и день потратил на скучные, спасительные дела: закупил продукты, отогнал «Кию» на мойку — причём сделал это специально по записи, как простой смертный, чем поверг Мишку в священный ужас, — и погулял с Бароном полтора часа сверх всякой необходимости.

Вечером я приехал к Лере. Из закупленного мы вдвоём соорудили ужин категории «всё лучшее сразу»: говядина, молодая картошка с укропом, салат, за чесночную дозировку которого Лера билась со мной и победила. Потом переместились к камину. К чаю пошли остатки воронежского пирога из судка, и заварка была оттуда же, из Тамариного гостинца — душистая, с чабрецом. Я смотрел в огонь и понимал, что удобнее момента не будет.

— Лер. Помнишь, я как-то говорил… вернее, писал в смс: «потом расскажу»?

— О! Ты так часто это делаешь, это у тебя любимое занятие, — не удержалась она от подколки.

— Ну уж нет, любимое занятие у меня немного другое. — Я наклонился и поцеловал её.

— Ты с темы не спрыгивай. — Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть мои глаза. — Сказал «А» — говори «Б».

И я сказал «Б».

Говорил я долго, кружка успела остыть. Про звонок с московского номера тем зимним утром — «я думаю, что я ваш отец» — и про то, как у меня, взрослого мужика, тряслись руки на руле. Про санаторий «Сосновый бор» под Калугой, лето восемьдесят шестого года и молодую библиотекаршу, маму. Про кафе «Берёзка», где напротив меня сел седой человек с моим носом. Про «Инвитро» на Ворошилова и десять рабочих дней ожидания, длиннее которых была разве что дорога из Манилы. Про цифру девяносто девять и девяносто семь сотых, после которой слово «отец» перестало быть гипотезой.

Лера слушала так, как умела только она: не перебивая по-крупному и перебивая по-мелкому, в самых точных местах. «Погоди. Он сам тебя нашёл? По газетной фотографии?» — «Сам. По носу». — «А почему искал только теперь?» — «Потому что узнал, что мама умерла. А про меня не знал вовсе». На этом месте она молча взяла меня за руку и уже не отпускала.

— И вот ещё что. — Я дошёл до части, ради которой отчасти и затевал разговор. — Помнишь историю с депутатом? Женщина с маленьким ребёнком, которую надо было спрятать так, чтобы никто не нашёл. Она до сих пор живёт на его даче, под Тулой, в охраняемом посёлке. Я тогда позвонил ему и попросил, не объясняя почти ничего. Он предоставил свою дачу, ничего не спрашивая. Я тогда лишь сказал: «Родственники поживут». Вот такой человек он, Лера.

— Достойно. — Лера покачала головой. — Не спросив, кого прячешь и от кого. Так. А теперь главный вопрос. — Голос у неё не изменился, и именно поэтому я напрягся. — Почему я узнаю это сегодня, а не тогда?

— Честно? Первое время я сам был как в тумане. Помню эти дни кусками: вроде работаю, езжу, разговариваю, а внутри всё звенит. У человека тридцать семь лет не было отца, и вдруг — есть. К такому инструкция не прилагается. Потом навалилось всё остальное, ты знаешь, какое у меня время было. А вчера я сидел на кухне у него с его сестрой, Тамарой Андреевной… получается, тёткой моей… вытирал тарелки, слушал, как она командует братом, — и вдруг понял: у меня появилась родня, целая, живая, с пирогами. А главный мой человек об этом не знает. Стало стыдно. Вот, исправляюсь.