Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 21

Я смотрел на схему, и аналитик внутри меня довольно потирал руки. Рисунок складывался элегантный: труба, по которой орловские деньги перетекают в романовский карман, называясь при этом партнёрством.

— И если тендер проваливается…

— … то проваливается оператор. — Ройтман кивнул с видимым удовольствием. — Пустая скорлупа с уставным капиталом в десять тысяч рублей. «РомТех» при любом раскладе остаётся субподрядчиком, который свою работу выполнил и деньги за неё получил. Маржа осела, риски уплыли. Заказчик недоволен? Претензии к оператору. Штрафные санкции? К оператору. Вадим Сергеевич недоволен? Так он совладелец оператора, пусть предъявляет претензии зеркалу.

— Красиво. Теперь главное, Герман Аркадьевич. Доля. Он ведь всё это затевает ради доли в «РомТехе». Заём и тендеры — упаковка.

— Разумеется, упаковка. И здесь мы подходим к третьему этажу, моему любимому. — Ройтман отложил ручку и сцепил пальцы. — Скажите, Геннадий, как отказать человеку в доле, ни разу не сказав «нет»?

— Согласиться?

— Согласиться! — Он произнёс это с интонацией учителя, у которого двоечник внезапно решил задачу. — Согласиться радостно, письменно и подробно. Опцион на долю мы в договор включим. Крупным шрифтом, никаких мелких сносок, мелкие сноски — для жуликов. Но исполнение опциона привяжем к результату. Формулировка примерно такая: «право приобретения доли возникает после успешной реализации первого совместного проекта». А дальше — определение успешности. И вот тут, Геннадий, начинается поэзия.

Он снова взял ручку и стал перечислять, отбивая каждый пункт по блокноту:

— Соблюдение сроков по графику, закрытие всех актов без замечаний заказчика, отсутствие штрафных санкций, выход на плановую маржинальность, отсутствие судебных претензий третьих лиц в течение шести месяцев после сдачи. Пять критериев. Каждый по отдельности — разумный, рыночный, придраться не к чему. Хоть на юрфаке показывай. А теперь спросите меня, какова вероятность, что государственный тендер в этой стране пройдёт по всем пяти без единого сбоя.

— Полагаю, около нуля.

— Около нуля — это оптимистичная оценка, Геннадий. Я бы сказал: ноль с гарантией. Где-нибудь заказчик задержит согласование, где-нибудь смежник сорвёт поставку, где-нибудь вылезет судебная претензия от обиженного конкурента. Жизнь богаче любых критериев. Опцион не сработает, и виновата будет жизнь. — Ройтман развёл руками с выражением искреннего соболезнования. — А деньги, замечу, уже вложены: заём выдан, оператор профинансирован, адмресурс потрачен. Выхлоп — ноль. Юридически безупречный, нотариально заверенный ноль.

— Он это подпишет? Он же не первый день на свете живёт.

— Подпишет с удовольствием. Вот в чём фокус, Геннадий: каждый пункт выглядит его победой. Опцион в договоре есть? Есть, он его выбил. Критерии успешности? Так это защита его же денег: он входит в долю только в работающий, доказавший себя бизнес. Он прочтёт договор и увидит там собственную осторожность, собственную хватку и триумф. Люди не глядя подписывают зеркало, если оно им льстит.

Я записал последнюю фразу дословно. Такие вещи Ройтман выдавал бесплатно, а стоили они дороже гонорара.

— Проверим схему на прочность. — Аналитику внутри меня хотелось постучать по конструкции со всех сторон, как стучат по кузову перед покупкой. — Вариант первый: Орлов настаивает, чтобы договор писали его юристы.

— Пусть пишут. — Ройтман даже обрадовался. — Мы возьмём их проект за основу и внесём правки. Штук шестьдесят. Мелких, вежливых, со ссылками на практику. К двадцатой правке его юрист устанет, к сороковой начнёт соглашаться пакетами, лишь бы закончить. Финальную версию всё равно соберу я, просто на титульном листе будет стоять их логотип. Авторское тщеславие — расходный материал, Геннадий, я им не дорожу с девяносто девятого года.

— Вариант второй: он потребует долю не в операторе, а сразу в «РомТехе», до всяких тендеров. Стукнет кулаком.

— А вот здесь понадобитесь вы. — Ройтман наставил на меня дужку очков. — Кулак — это проверка, бьют им по столу, а смотрят на лицо собеседника. Ответ должен быть спокойный и обидно рациональный: «Вадим Сергеевич, вы же не покупаете машину, не заглянув под капот. Дайте проекту показать себя, потом и цена входа будет честной». Переведите его кулак в его же осторожность. Судя по вашему рассказу, осторожность у него гипертрофированная: люди, присвоившие чужую заслугу, панически боятся переплатить.

— И вариант третий, Герман Аркадьевич. Он узнаёт про папку раньше, чем мы её покажем.

Ройтман помолчал. Индиго на секунду встало неподвижно, как останавливается вода перед сливом.

— Тогда партия ускорится, только и всего. Папка — оружие оборонительное, Геннадий, она работает при любом порядке ходов. Хуже другое: если он узнает про папку, значит, у нас в периметре дыра, а дыры я не люблю. Поэтому о её существовании знают трое. Вы, я и Дмитрий Андреевич.

— Одно уточнение, Герман Аркадьевич. То, что мы сейчас нарисовали… как бы это назвать без протокола?

— Без протокола это называется некрасивым русским словом. — Он снял очки и протёр их салфеткой, не торопясь. — А в договоре это будет называться тем же словом по-латыни: опцион с отлагательными условиями. Поэтому это законно. Вся разница между аферой и структурированной сделкой, Геннадий, сводится к качеству перевода.

— Кстати, оператору понадобится название. — Ройтман сделал пометку на полях. — Рекомендую что-нибудь бодрое и бессмысленное, в духе времени. «ПромРесурс», «ТехАльянс», «ВентИнвест». Названия такого сорта внушают чиновникам доверие, а судьям — зевоту, и оба эффекта нам полезны.

— «ВентИнвест» звучит как простуда.

— Прекрасно. Значит, никто не станет к нему принюхиваться. — Он позволил себе улыбку шириной в четверть губы. — И ещё одно, про Дмитрия Андреевича. Его роль в этой пьесе — самая простая и самая важная: быть собой. Пусть встречает гостя, заваривает чай по своей технологии и рассказывает про фильтры с той страстью, с какой обычно рассказывает. Искренность вашего отца — наш главный актив прикрытия, её невозможно сыграть и, следовательно, невозможно разоблачить. Все острые углы уводите на себя, все скучные подробности — на меня. Разделение труда, Геннадий: честный человек, скучный человек и я.

— А вы у нас в этой троице кто?

— А я юрист. — Ройтман долил себе чаю. — Мне по тарифу положено быть кем скажут.

Чай остыл, он заварил свежий. И пока колдовал над чайником, спросил меня про папку.

— Собираю потихоньку. Архивы газет, судебная хроника девяносто девятого по делу Свиридова, интервью начальника областного управления со словами про режим секретности. Всё из открытых источников.

— Открытые источники — это правильно. Но мало. Я пороюсь еще в правильных архивах. — Он выделил слово «правильных» и вернулся за стол. — Теперь слушайте порядок. Каждый документ будет в двух экземплярах. Опись составим нотариально, оригиналы описи — у меня в сейфе, рядом с известным вам конвертом. Если Вадиму Сергеевичу когда-нибудь придёт в голову, что проблема исчезает вместе с носителем, его будет ждать разочарование: носителей окажется больше, чем он способен унести. Показывать папку — только лично, только без свидетелей. И ни одного слова угрозы, Геннадий, я вас прошу. Ни единого. Положите бумаги, задайте один вопрос и молчите. Люди его профессии достраивают недосказанное быстро и всегда в худшую для себя сторону.

— Вопрос уже готов. «Вадим Сергеевич, а что именно вы сделали в сентябре девяносто седьмого?»

Ройтман попробовал вопрос на вкус, пожевав губами.

— Годится. Сухо, вежливо и, я бы даже сказал, непоправимо. — Он сделал пометку и перевернул страницу блокнота жестом, которым судья закрывает один том дела и открывает следующий. — Теперь ваша вторая тема, раз уж вы сидите. Елена Викторовна.

Я подобрался. Со вчерашнего сообщения эта строчка — «суд назначен» — лежала у меня в голове отдельным грузом.