Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 12

— Три подруги, — шёпотом повторила Лера. — С таким-то лицом.

— Лицо тут ни при чём, мэм, — серьёзно ответил смотритель. — Территория хорошая.

Она простояла у этой ветки двадцать минут, не шевелясь, сложив руки у груди, и по щеке у неё в какой-то момент проехала настоящая слеза, которую она даже не заметила. Долгопят смотрел на неё, она на долгопята, и Интерфейс показывал мне такой чистоты золото, какого я не видел у неё никогда — без единого пузырька, ровное, глубокое и в чем-то музейное.

— Ген, — прошептала она на выходе, вцепившись мне в рукав. — Я всё поняла. Вот эти глаза — это же я в понедельник, когда ты будишь меня словами «Лер, а где ты дела мои ключи?».

— Похоже. Только он милее.

— Он спит двадцать часов в сутки. Он официально милее. — Она оглянулась на лес с тоской. — Всё, у меня новый пример для подражания. Раньше думала — киты, орлы всякие. Ошибалась. Вот этот товарищ.

Обед был на реке Лобок, и это был обед из тех, которые вспоминают потом годами — по совокупности обстоятельств, а еда там шла приложением.

Плоская баржа под пальмовой крышей отвалила от пристани и пошла вверх по реке со скоростью пешехода. Река была зелёная в самом дорогом смысле слова: вода цвета бутылочного стекла, по берегам — стены джунглей и кокосовые рощи, наклонённые к воде, как будто пальмы всю жизнь тянулись напиться и застыли. На барже дымился шведский стол — рис, курица на углях, рыба, овощи в кокосовом молоке, бананы жареные и свежие, — и играло трио: гитара, укулеле, маленький бубен и голос, принадлежавший седому мужчине с лицом деревенского учителя математики.

Пели они, разумеется, «Yesterday».

Пели так, что я отложил вилку: без эстрадного нажима, вполголоса, чуть вразнобой и с мягким здешним акцентом — и старая песня про «вчера, когда все мои беды казались далеко» звучала над зелёной рекой замечанием по существу. Лера слушала, подперев щёку, потом посмотрела на меня.

— У тебя опять то лицо.

— Какое?

— Как будто ты эту песню лично заказывал и теперь проверяешь исполнение. — Она улыбнулась. — Хорошее лицо. Оставь.

Еда на барже была простая и правильная: курицу жарили тут же, на корме, на решётке, овощи в кокосовом молоке оказались нежнее любого гарнира из московских ресторанов, а бананы шли и в горячем виде, и в свежем, и Лера проводила их сравнительный анализ с серьёзностью дегустационной комиссии. Мимо проплывали дома на сваях, мостки, с которых женщины полоскали бельё, дети в воде, махавшие нам с той же щедростью, что и везде на этих островах, — всей рукой, всем телом, от души.

Трио тем временем перешло на местные песни, и одна из них — медленная, на тагальском, со словом «махал», повторявшимся в каждом припеве, — заставила Леру спросить у официанта перевод. Официант смутился, подумал и перевёл одним словом: «лав». Лера кивнула с удовлетворением статистика: гипотеза подтвердилась, во всех языках мира медленные песни об одном.

Баржа дошла до маленького водопада, развернулась и потащилась обратно. На обратном пути у берега обнаружилась деревянная платформа, с которой местные мальчишки прыгали в реку — разбегались по доскам и летели, поджав ноги, поднимая тучи брызг, под одобрительный рёв других ребят. Один, самый мелкий, лет шести, боялся и не прыгал, стоял на краю, и вся река ждала. Прыгнул. Вынырнул с таким лицом, что ребята на барже зааплодировали, как в самолёте после посадки.

— Вот это я понимаю — переговоры с собой, — сказала Лера, провожая мелкого прыгуна глазами. — Стоял, боялся, всё взвесил и прыгнул. Некоторым взрослым бизнесменам поучиться нужно.

— Каким, например?

— Не скажу. Он себя узнал.

Я аплодировал вместе со всеми и в какой-то момент осознал, что за два часа на этой реке ни разу не вспомнил про Манилу, про сумму и про человека с одышкой. Часы шли, таймер тикал, и мир не рушился. Может быть, в этом и состояла главная технология здешних мест: они занимали собой всё поле зрения, не оставляя площадей под тревогу.

На обратном пути с реки Лера дремала у меня на плече, сытая и умиротворённая, и сквозь дрёму бормотала итоги: холмы — десять из десяти, Бой — двенадцать из десяти, песня — вне конкурса. Джоджо поглядывал на нас в зеркало и улыбался так, будто лично всё это построил, вырастил и спел.

Буко-пай на обратной дороге Джоджо действительно организовал — тёплый пирог с кокосовой начинкой, который мы съели прямо у придорожной лавки, обжигаясь и подставляя ладони под крошки. До вечера оставалась пара часов, и мы потратили их на пляж Панглао — широченную белую дугу, по которой ходили, не сговариваясь, у самой воды, по щиколотку в тёплой пене. Лера собирала ракушки, браковала девять из десяти и комментировала работу прибоя как поставщика: ассортимент широкий, контроль качества хромает. Закат по случаю нашего отъезда выступил с перевыполнением: небо над проливом развернуло такие малиновые и золотые полосы, что народ на пляже стоял лицом на запад молча, как на гимне.

Вечером был ужин у воды и рейс на Палаван с пересадкой, о которой Лера отозвалась коротко: «Переживём. Дома выспимся». Слово «дома» относилось к вилле, и никто из нас этого не поправил.

Пересадку мы скоротали в полупустом зале, где Лера разложила на соседних креслах добычу двух дней и провела ревизию: ракушки, шляпа, магнит с долгопятом, пакетик сушёного манго для Толяна — «передай, скажи, от боевой подруги». Про Толяна она вспомнила сама, без подсказки, и это отдельно легло мне куда-то под рёбра: мои люди становились её людьми, реестры сливались.

В самолёте, где-то над тёмным морем, она вдруг отложила телефон с фотографиями и повернулась ко мне. Лицо у неё было спокойное и собранное, отпускное золото в ауре стояло ровно, и сквозь него шла одна тонкая, твёрдая, вертикальная линия — решимость.

— Ген. Один вопрос, и я закрою тему навсегда. Можешь не отвечать по существу, просто скажи, как есть. То, что было в Маниле, — это закончилось или продолжается?

Я посмотрел на неё. Врать в лоб не хотелось до тошноты, правда целиком не влезала ни в один самолёт.

— Продолжается, — сказал я. — Закончится в ближайшие дни. И когда закончится — я тебе расскажу. Не всё, Лер. Но главное расскажу.

Она кивнула медленно, взвешивая каждое слово из моих трёх предложений на своих переговорных весах.

— «Расскажу» принято и запротоколировано. — Она снова взяла телефон, потом добавила, не глядя: — Я ведь не из любопытства, Ген. Мне просто надо знать, из какого материала у нас фундамент. Я один дом уже строила на песке, больше не хочу.

Ответить на это было нечем, и я сделал единственное честное, что мог: взял её руку и держал до самой посадки.

Вилла встретила нас за полночь тёплой темнотой и стрекотом цикад. На столе ждала записка Розы: «Добро пожаловать домой! Манго дозрели, я положила в холодильник». Герман Аркадьевич спал и по случаю нашего возвращения не проснулся — аристократ.

Лера уснула, едва коснувшись подушки. А я вышел на террасу — уже по сложившемуся ритуалу этой поездки — и достал телефон.

Ночь пахла садом и морем, и после трёх перелётов за два дня терраса ощущалась причалом: качка кончилась, можно вставать на якорь. Я сел в своё плетёное кресло — оно уже стало моим, у кресел это быстро, — и минуту просто сидел, оттягивая главную проверку, как оттягивают вскрытие конверта с результатами анализов.

Статусы от людей Багио приходили весь день, каждые шесть часов, как заказано: «в работе», «курс зафиксирован», «первая часть отправлена», «вторая часть отправлена». Я открыл банковское приложение с ленцой, не ожидая ничего: по всем расчётам, банковская цепочка должна была жевать эти транши ещё сутки.

На экране висело push-уведомление.

Зачисление. Первая часть — ровно та, которую я утром посчитал на бохольской дороге между холмами и долгопятами, — стояла на счёте, целая, до копейки. Ниже, во входящих банка, лежало письмо о втором платеже: «в обработке, ожидаемое зачисление — 48 часов».