Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 18

— Тем лучше, — сказал я. — Значит, список короткий.

Это действительно оказалось так. Мы просидели над ним весь день.

Мэйсон, ворча, притащила из хранилища картонные короба с карточками. Учет закупок и списаний медицинского оборудования по округу Колумбия за последние три года.

Карточки, отпечатанные под копирку. Наименование, изготовитель, серийный номер, дата поставки, учреждение-получатель, дата и причина выбытия.

Я разложил их на длинном столе под лампами и пошел перебирать одной.

Больница Джорджтаунского университета — два аппарата, оба на балансе, рабочие, инвентаризация в декабре, все на месте. Военно-морской госпиталь в Бетесде — три штуки, все учтены, режимный объект, посторонним не подступиться.

Больница Провиденс — один аппарат, старый, шведский, на консервации, о чем есть акт. Красный Крест, станция переливания, четыре шутки, все в работе, все под ежемесячным отчетом. Госпиталь ветеранов, два аппарата, на месте.

Я вел карандашом по колонке причин выбытия. «Выработан ресурс». «Передан по разнарядке». «Списан по акту, утилизирован». Скучные, аккуратные, ничем не примечательные строчки.

На четвертом часу мне попалась наконец карточка, на которой я остановился.

Частная клиника пластической хирургии «Аркадия», Джорджтаун. Три месяца назад, в ноябре семьдесят второго, списаны два аппарата.

Немецкие. Изготовитель «Б. Браун», Мельзунген. Насосы для перекачки и фракционирования крови.

Причина выбытия: «Повреждены при транспортировке».

Я перечитал строчку трижды и подошел к столу Мэйсон с карточкой в руке.

— Объясните мне одну вещь, — сказал я. — Вот тут клиника списывает два аппарата разом. Причина повреждены при транспортировке.

Мэйсон надела очки, взяла карточку и прочитала. Брови у нее поползли вверх.

— Занятно, — сказала она.

— Почему?

— Занятно то, что клиника пластической хирургии вообще имела такие аппараты. — Она постучала ногтем по карточке. — Это оборудование для трансфузиологии. Для отделения плазмы и обмена крови. Пластическому хирургу, который подтягивает подбородки женам сенаторов, оно нужно примерно так же, как мне на службе трактор. Но допустим, купили под какую-то программу, оправдание найти можно. — Она подняла глаза. — Смущает другое.

— Что?

— Причина. — Мэйсон отложила карточку. — Когда списывают такую дорогую технику, министерство требует акт. Много бумаг. Заключение технической экспертизы, фотографии повреждений, подпись инженера. Ремонтопригодность оценивается отдельно. Я эти акты вижу годами. — Она развела руками. — А тут два аппарата разом, по одной формулировке, в один день. Одинаково повреждены при транспортировке. Оба. Как будто их уронили вместе, с одной высоты.

— Акт есть?

Она пошла к шкафу, порылась в папке и вернулась с одним листом.

Без экспертизы, фотографий и без подписи инженера. Формальная бумага, подписанная главным врачом клиники.

— Вот такой акт, — сказала Мэйсон сухо. — Знаете, если бы вы не пришли и не ткнули меня в него носом, он бы так и лежал тут до второго пришествия.

Я посмотрел на подпись внизу листа. Разборчивая, уверенная, с росчерком.

Доктор Чарльз Элиот.

— А сами аппараты? — спросил я. — Куда их дели? Если списали как поврежденные, их утилизируют, режут на металл, сдают. Должна остаться запись.

Мэйсон вернулась к шкафу, порылась дольше. Потом закрыла ящик и повернулась ко мне и лицо у нее стало каменным.

— Записи нет, — сказала она. — Ни акта об утилизации, ни отметки о передаче, ни справки со свалки. Ничего.

Она сняла очки.

— Аппараты списали три месяца назад, агент Митчелл. И с тех пор о них никто ничего не слышал. Официально их не существует.

Вечер и часть ночи после архива ушли на то, чтобы разгрести бумаги. Я вернулся в отдел, вытащил из закрытых источников все, что нашлось на клинику «Аркадия» и на доктора Чарльза Элиота.

Разложил перед собой под настольной лампой. Дороти давно ушла домой, а в общей комнате гудела одна дежурная лампа.

«Аркадия» оказалась тихим и дорогим заведением. Ни вывесок в газетах, ни рекламы, из тех мест, куда попадают по рекомендации, а не с улицы.

Пластическая хирургия, «эстетическая медицина», процедуры омоложения. В списке учредителей фамилии, которые в Вашингтоне произносят вполголоса.

Жены, вдовы и дочери людей с холма и из посольского квартала. Сам Элиот сорока восьми лет, хирург с безупречным дипломом, стажировка в Европе, ни единого взыскания, ни одной жалобы в медицинскую коллегию. Чистый, как операционная простыня.

Слишком чистый, для человека, подписавшего липовый акт на два исчезнувших аппарата.

Утром я договорился о визите, не как агент ФБР, а как инспектор по технике безопасности медицинских учреждений. Легенду обеспечили за час.

Удостоверение, бланк предписания, скучная формулировка про плановую проверку противопожарного и санитарного состояния. К такой проверке не придерешься и напугать ею никого нельзя, а мне и не надо было пугать. Мне надо было пойти и посмотреть.

Клиника занимала трехэтажный и кирпичный особняк в Джорджтауне, с чугунной оградой и медной табличкой у входа, до того скромной, что мимо пройдешь и не заметишь. Внутри пахло не больницей, а деньгами.

Дорогим парфюмом, свежими цветами и воском для полов. Ковры глушили шаг.

В приемной, обставленной как гостиная, сидела в кресле немолодая дама в мехах и листала журнал, не поднимая глаз. Где-то за стеной, едва слышно, играла тихая музыка.

Над всем этим, за парфюмом и цветами, я поймал слабую, знакомую ноту эфира. Тот сладковатый химический запах, который не выветривается там, где режут и усыпляют людей.

Меня принял сам Элиот, вышел навстречу в приемную, в белом халате поверх сорочки и шелкового галстука. Гладко выбритый, загорелый даже в феврале, с той уверенной, отработанной улыбкой, какой встречают выгодного клиента.

— Инспектор. — Рукопожатие сухое и крепкое. — Чарльз Элиот. Признаться, не ждал проверки в это время года, но всегда рад. У нас все в порядке, сами увидите. Идемте, покажу хозяйство.

Он повел меня по клинике, не умолкая рассказывая о пустяках, легко и приятно. Показал приемную, процедурные, палаты для послеоперационного восстановления, обставленные как номера хорошего отеля.

Все сияло чистотой и дышало достатком. Он рассказывал о клиентуре обиняками, не называя имен, но давая понять, что имена эти я знаю.

Упомянул про то, как важна для его пациенток конфиденциальность, про то, что человек его положения зарабатывает не столько операциями, сколько молчанием.

— Люди приходят ко мне не чтобы лечь под скальпель, инспектор, — говорил он, ведя меня по коридору. — Скальпель есть у всех. Ко мне приходят за тем, чтобы никто не узнал, что они были на операции. — Он широко улыбнулся. — Тайна составляет половину цены.

— Красиво живете, — сказал я, оглядывая коридор. — И тихо.

— Тишина дорого стоит, — согласился он. — Но клиенты за это платят.

Мы дошли до его кабинета. Просторный, с книжными полками, кожаным диваном, дипломами в рамках на стене и большим столом красного дерева.

Он усадил меня в кресло, сам сел напротив и предложил кофе. Я отказался и сделал вид, что заполняю бланк, а сам смотрел.

Смотрел на него.

Элиот держался безупречно. Ни напряжения, лишнего слова, ни того чрезмерного радушия, каким выдают себя нервные люди.

Он отвечал на дежурные вопросы про огнетушители и запасные выходы легко и точно, чуть иронично, как человек, которому эта формальность скучна ровно настолько, насколько положено.

Все в нем было гладко.

Кроме одного.

Когда он потянулся через стол за пепельницей, простое и короткое движение, накрахмаленная манжета его сорочки с запонкой, чуть сползла к локтю. На тыльной стороне кисти, у самого запястья, там, где кожа обычно скрыта рукавом, я на секунду увидел пятно.