Леонид: Испания 2 (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 21

Тем временем Устинов записал:

— ЗИС-6 — первая база. ГАЗ — учебный малый. Полный привод — отдельная серия.

— Не серия, а программа, — сказал я. — Надо пробивать большой оборонный заказ! Будущая война будет решаться не только тем, что едет быстро по шоссе, а в первую очередь — теми, кто не встанет по брюхо в грязи в трёх километрах от шоссе.

Устинов, не поднимая головы, спросил:

— Как будем доказывать это армии?

— Сделаем сравнительные испытания. Обычный ГАЗ, обычный ЗИС, ваши полноприводные варианты. Груз, подъём, снег, грязь, разбитая дорога. Для артиллерии — пушка на крюке. Для связи — кузов с аппаратурой. Для строительства — имитация груза, а потом автобетоносмеситель, если НАМИ успеет. Пригласить автобронетанковых, артиллерию, связь, инженерных, строителей. Пусть смотрят не на доклад, а на застрявшую машину.

— Обычная застрянет, — сказал Грачёв.

— Вот это и должно быть видно.

Устинов поднял глаза.

— А если полноприводная сломается?

— Тоже должно быть видно. Нам нужна не победная песня, а правда. Если сломается — узнаем, что ломается. Раздатка, мост, шарнир, полуось, рама, резина. Лучше сломать на полигоне, чем под Вязьмой. Или где-нибудь ещё.

Я осёкся.

Иногда будущее лезло в язык быстрее, чем надо.

Впрочем, никто не заметил. Или сделали вид.

Со всеми этими хлопотами я как-то совсем забыл про сталинское поручение. А вот Иосиф Виссарионович, как оказалось, ничего не забывает. И на следующее утро в моем кабинете коротко и неприятно звякнул телефон ВЧ.

— Леонид Ильич? — раздался в трубке голос Поскрёбышева. — Иосиф Виссарионович просил узнать, когда будут ваши соображения по Конституции.

Несколько секунд я смотрел на трубку.

Вот черт. Да у меня там конь не валялся!

Слова «просил узнать» меня нисколько не обманули. У Сталина такие просьбы иногда весили больше прямого приказа.

— Работаю, Александр Николаевич. Уже есть первые наброски, — соврал я в трубку.

— Хорошо. Иосиф Виссарионович сказал, что формального доклада от вас пока не требуется. Просто личные предложения. Но затягивать не стоит.

— Понимаю.

— Это правильно. Так что передать по срокам?

— Еще два дня. В понедельник представлю, — максимально честным тоном ответил я.

— Так и запишу! — пообещал Александр Николаевич и повесил трубку.

Я ещё некоторое время держал свою у уха, будто там могло прозвучать что-то еще. Почему-то вспомнилось бессмертное «врать не надо по телефону». Нда…

Взял папку, переданную мне Сталиным. Полистал ее: там были наброски разделов Конституции и перечень занимавшихся ими членов подкомиссий. Встал, прошёлся по кабинету и снова сел. В голове вертелся один и тот же вопрос: зачем?

Юристов в ЦК хватало, партийных теоретиков — тоже. Людей, готовых красиво расписать, что новая Конституция — самая демократическая в мире, и прочие высокопарные слова — вообще пруд пруди, можно было набрать целый отдел и разбить на три смены.

Поначалу я никак не мог понять — а я-то зачем тут нужен? Не юрист, не философ, не теоретик. Вообще-то я технарь, и пока успел себя зарекомендовать лишь на этой стезе.

Конечно, с моей стороны было немало толковых предложений и даже побед (например, И-17), но вот зачем я был нужен в этой работе, мне было не вполне понятно.

Хоть я уже не первый год работаю со Сталиным, иногда его решения ставили меня в тупик. Можно только предполагать, и первое мое предположение было простым: товарищ Сталин действительно увлёкся новой Конституцией. Он явно хотел зафиксировать победу своего курса.

Конституция 24-го года писалась в других условиях. Был разгар НЭПа, ВКП (б) еще совсем нетвердо держалась на ногах, ее сотрясали внутриполитические кризисы. Теперь все было по-другому. НЭП ушёл, коллективизация проведена, индустриализация изменила страну, дала заводы, металл, машины, новые города, новые кадры. Теперь Союз должен был выглядеть не временным революционным лагерем, а зрелым государством, которое построило свой порядок и гордится им.

Другое предположение было более серьезным. Перед Партией и Советским Союзом открывались новые горизонты. Мы вступали на незнакомую почву, пытались построить нечто такое, чего в истории не было.

Если бы Сталину нужна была только витрина, меня бы не трогали. Витрины делают оформители. Но, судя по всему, его действительно волновал вопрос: «А как это будет работать?» Поэтому меня и привлекали к этому совершенно непривычному мне делу.

А третий ответ был еще интереснее. Кажется, Сталин проверял не только текст Конституции.

Он проверял меня.

Сталин уже видел, как я разруливаю технические вопросы. Не мог он не заметить и того, что мне интересно выйти за рамки чисто научно-конструкторской тематики. Видимо, он решил посмотреть, есть ли у меня эрудиция и кругозор для выхода в большую политику. Все-таки такой пост, как член ЦК — это обязывает!

Теперь я с некоторой опаской смотрел на папку. Казавшееся синекурой задание теперь представлялось крайне опасным квестом. Шаг влево, шаг вправо — и Сталин или будет разочарован, или заподозрит во мне опасного либерала.

Вариантов ответа было три, и все плохие.

Можно было написать Конституцию из будущего: настоящий независимый суд, реальная политическая конкуренция, свободная печать, ограничения власти партии. Очень правильная бумага. Короткий надежный путь к тому, чтобы уже не писать вообще ничего, кроме показаний следователю.

Другой подход — написать безопасную агитку. Много-много красивых слов про величие Октября, завоевания трудящихся, счастливых советских граждан, мудрость партии и лично товарища Сталина… Таких текстов он получит еще пачку. И сделает вывод: Брежнев неплохо рубит в моторах и самолетах, но в остальном ничем не выделяется из толпы номенклатурщиков.

Третий вариант — перечислить очевидные вещи: техника, школы, инженеры, наука, оборона. Можно. Но узко. Это зарекомендовало бы меня как толкового партийца. Одного из полутора или двух десятков, кто напишет нечто подобное.

Нужен был четвёртый путь. Написать нечто действительно уникальное и полезное. Чтобы товарищи в Политбюро ахнули: ну и Брежнев, ну и голова! Попытаться дать социалистическому государству то, без чего не работает ни одна система: обратную связь, материальный интерес и право на ошибку.

Короче, найти ответы на вопросы, над которыми столетиями бились лучшие умы человечества. И все это за два дня.

Встав, я прошелся по кабинету, остановился у окна.

Москва за стеклом жила своей обычной нервной жизнью: машины, лошади, люди с папками, мокрые улицы, стройки, трамвайный звон. Все эти люди надеются на меня. Все верят в то, что где-то за кремлевскими стенами мудрые руководители изо всех сил думают о них.

Надо попытаться. Да, экзамен оказался неожиданным, времени на подготовку не оказалось. Значит, буду действовать как тот студент в анекдоте: «За какое время выучишь китайский?» " Методичка есть?" «Есть» «Тогда сейчас докурю, и пойду сдавать».

Вздохнув, я сел за стол и подтянул к себе чистый лист.

Мне не довелось в сознательном возрасте жить в Советском Союзе. Я не помнил ни очередей, ни пустых позднесоветских универсамов, не знал про сапоги «достала по знакомству» и телевизор, который чинили всей семьёй. У меня были лишь обрывки сведений: рассказы старших, старые вещи на дачах, анекдоты, фильмы, книги, кухонные воспоминания людей, для которых слово «выбросили» не всегда имело отношение к мусору.

Зато у меня был другой опыт.

Мне довелось немало поработать в больших фирмах. Не знаю, насколько это похоже на СССР, но бюрократии там хватало. Отдел писал отчёт для другого отдела, начальники не думали о результате, а «закрывали показатели», следование процедуре было важнее ее смысла, а про клиента вспоминали лишь тогда, когда он мог уйти, хлопнув дверью.

При социализме все было еще хуже. Там покупатель уйти не мог. Некуда было.