Аве Мария - Линде Юлия Владимировна - Страница 1

© Линде Ю. В., текст, 2026

© ООО «Феникс», оформление, 2026

– Пение – бабское занятие, сколько раз повторять, – сказал таксист, остановившись возле музыкальной школы имени Римского-Корсакова. – Что, ничего получше не нашлось? Пусть на бокс ходит. Да хоть на шахматы!

– Хватит уже. Надоело, – ответила блондинка с длинными розоватыми волосами и вытолкала из машины пацана лет одиннадцати. Пацана звали Ником Рокальским. Именно так – не Колей и не Николаем. Розовая блондинка была его матерью, а таксист – отцом.

Все, кроме папы, были уверены, что Ник станет звездой. Аня, розовая блондинка, знала это ещё во время беременности – она каждую неделю ходила на концерты больших и малых звёзд: от таких, которых показывают в новогоднюю ночь по федеральным каналам, до таких, которые сами себя показывают в интернете миллионам подписчиков. Неудивительно, что Ник ещё в роддоме издал свою первую ноту: родившись, он заорал «ля-а», в то время как менее одарённые младенцы орали тупо «а-а». Все его детские игрушки исполняли мировые хиты: серебристый медведь пел Show must go on[1], а ночник-фиалка, если дёрнуть за стебель, выдавал трек модной рэп-группы.

Когда Нику исполнилось два года, Аня стала усаживать его за видеоуроки по вокалу для малышей, но вскоре поняла, что это неэффективно. Тогда она решила любой ценой выбраться из «дыры», как называла родной город Псков, и переехать в столицу. Максим, отец Ника, не сдавался целых три года, но наконец нашёл в Москве работу, и, когда сыну исполнилось пять, они переехали с Завеличья в Южное Бутово. В Москве Макс работал в рекламном отделе крупной компании по продаже ритуальных принадлежностей. Он называл это именно так, а Ник предпочитал не думать об этих принадлежностях: ну да, венки, ленты, гробы, пластмассовые цветы и прочий мрак. Аня была мастером по наращиванию ресниц, бровей, усов и бород, а также по устранению лысин. Потом случилась пандемия и ритуальные принадлежности перестали нуждаться в рекламе, а салоны красоты закрылись, хотя после ковида оволосение требовалось многим. Никовы уроки вокала с певицей Анфисой перешли в онлайн-формат и подорожали. Целых полтора года Москва пожирала последние накопления, и наконец Рокальские вернулись в родной Псков. Пандемия, правда, уже закончилась. Был холодный муторный май. И сразу выяснилось, что уже начались прослушивания.

Бесконечная очередь из будущих первоклашек, пришедших на прослушивание, тянулась через весь второй этаж, спускалась на лестницу, шла мимо гардероба, наконец выходила на улицу и опоясывала школу в три кольца, как гигантский питон. Все поступающие были малявками, ну ладно, почти все. Кроме Ника и трёх-четырёх других почти-подростков.

– Я с детсадовцами стоять не буду, – сказал Ник.

– И не надо, – ответила Аня. – Тебя в этом захолустье должны взять вне конкурса и без вот этого всего. Я договорюсь. Идём.

Они пошли вдоль «питона» и оказались перед дверью, за которой кто-то тихо читал стихи.

– Ритмичнее! Ритмичнее! – громко шептала в дверную щель бабушка читающего.

– Стой здесь, – скомандовала Аня, легко пробарабанила по двери костяшками пальцев и сразу же вошла. – Здравствуйте, я вчера звонила директору, я мама Рокальского Николая… договаривались вне очереди.

В кабинете у пианино стоял маленький мальчик. За пианино сидела старушка с большим белым пучком на голове, похожая осанкой и стройностью на балерину, а не на музыкантшу. Рядом, за двумя сдвинутыми в ряд партами, сидели мужчина лет пятидесяти с аккуратной бородой, пожилая женщина в длинном вязаном платье и толстая девушка.

– Здравствуйте, – ответил мужчина. – Не знаю, кому вы звонили, я завуч. И здесь все проходят в порядке очереди. Рокальский?

– Да.

– Подождите. А вы продолжайте, – он кивнул балерине. Та сыграла минорный аккорд.

– Лёня, спой, пожалуйста, самый низкий звук в этом аккорде, – сказала женщина в платье.

Мужчина с бородой в этот момент громко зашуршал огромной стопкой листов, лежащих у него на столе.

– Фа-а! – протянул Лёня.

– Ты уже знаешь ноты? Молодец! – похвалила женщина.

– Да!

– У него абсолютный слух! – шепнула в дверь бабушка. – С закрытыми глазами назовёт!

– Замечательно, Лёня.

– Так, – бородатый наконец нашёл нужный лист. – Рокальский Николай Максимович, одиннадцать лет, ваш номер очереди – четыреста семьдесят три. Подождите, пожалуйста, в коридоре. Сейчас мы прослушиваем сорок второй.

– Простите, а может быть, вы пойдёте нам навстречу? – Аня достала из пакета шоколадку, пачку кофе и положила перед бородатым. – Я говорила с директором: у меня особенный ребёнок…

– Инвалид?

– Какой ещё инвалид?!

– Ну так и подождите в коридоре. Подарков не надо.

– Это от души, возьмите.

Аня вышла в коридор и велела Нику ждать у кабинета. Ник посмотрел на очередь и подумал: «Откуда столько набежало? Всего лишь музыкалка, не кастинг на главную роль в мюзикле или шоу». В торце огромного коридора злобно ревела мелкая девчонка в драных колготках. Ник заметил, что колготки она раздирает нарочно.

– А ну прекрати! – сказала ей бабушка.

– Не пойду на дудку твою: я хочу на скрипку! Я же сказала!

– Гобой, а не дудка! – бабушка достала из рюкзака новые колготки, но девочка и в них вцепилась. – И пока – блокфлейта, подготовка. Не трожь колготки, не тобой куплены! На скрипку вон какой конкурс! Там слух нужен знаешь какой? Хоть на гобой бы взяли, и то спасибо скажи!

– Куда сразу с тремя?! – возмутилась очередь, когда лысоватый мужчина попытался завести в кабинет трёх мальчиков.

– Тройняшки, не видно? – буркнул мужчина и старательно закрыл за собой дверь, будто очередь могла ринуться в кабинет, как полчище москитов.

Ник вспомнил Анфису, она училась в Гнесинке на эстрадном, последний курс. Однажды она позвала их с мамой на экзамен-концерт, и он тогда впервые попал в гудящее, как улей, музыкальное царство. Царство гудело на всю улицу: страдало скрипками и ныло виолончелями, ухало тяжёлыми барабанами, кричало трубами и свистело флейтами, переливалось арфами, гнусавило фаготами, звенело трелями роялей. А вдобавок пело человеческими голосами: от народных песен (Нику они напоминали о древних бабульках, давно скончавшихся вместе со своими завалинками) до арий из опер. (Ник представлял себе тучных оперных певцов и певиц, килограммов по двести каждый, не меньше, – иначе, видимо, их слышно не будет, если они потеряют вес. Всё равно что борцы сумо – их специально откармливают, чтобы сила была.) В коридорах академии попадались и музыканты, похожие на гуманоидов. Они явно прибыли из другого измерения, потому что запросто могли сесть на стул посередине коридора и, никого не замечая и ничуть не стесняясь, начать играть. Или петь. Анфиса даже не заметила Ника, увлёкшись распевкой. Она стояла лицом к окну и обращалась к невидимому богу музыки. Всеобщая медитативная отрешённость завораживала. Так деловито и запросто, ничего не смущаясь, могли заниматься искусством только особенные, посвящённые. Профи. Ник отошёл к окну, чуть прикрыл глаза и старательно пропел распевку:

– Мальчик, ты здесь не один вообще-то, – возмутилась чья-то бабушка.

– Да это кошмар какой-то! Ты как себя ведёшь? – возмутился чей-то дедушка. – В очередь встань. Что ты здесь маячишь? Где мать твоя?