Бесконечный лес: Под хвостом у кролика (СИ) - "Давление" - Страница 11

— Ночевать будем здесь.

— До заката ещё несколько часов, — ответила Ако после короткой паузы, не отрывая лица от коленей. — Да и в сумерках можно идти. Или ты боишься темноты? — буркнула она с изрядной долей ехидства.

Гриз снова кивнул в сторону неба.

«Ехидство, похоже, ударилось об его глупую голову и отскочило», — ещё сильнее нахмурилась девушка.

— Тучи идут. Дождь будет. А у меня нет никакого желания потом спать на мокрой земле и мёрзнуть.

Ако подняла голову. Действительно, небо налилось свинцовой тяжестью, по нему ползли серые, почти чёрные тучи. Где-то вдалеке сверкнула молния — пока беззвучно, но явно предвещая скорую грозу, что двигалась прямо в их сторону.

Встречать грозу в лесу Ако не улыбалось совершенно. Она привыкла наблюдать за дождём в уюте родного дома, укутавшись в мягкий плед, с кружкой горячего травяного отвара в руках. Частенько к этому ритуалу присоединялись все её многочисленные братья и сёстры, мама и папа, который вечно ворчал на своё колено, ноющее к непогоде.

«Но ничего-о-о! Я крепкая! Меня каким-то дождём не возьмёшь! — пыталась убедить себя Ако. — Подумаешь, ночь на природе! Фи! Заберусь на ёлку повыше, укроюсь среди веток — и всё будет хорошо!»

Тем временем Гриз, оставив зайцев томиться на углях, срубил небольшое деревце и принялся что-то мастерить неподалёку от костра, под раскидистой кроной старой сосны.

Он разделил ствол на несколько частей, отрубил ветки, и вскоре Ако поняла, что он строит шалаш. Довольно большой для неё, но в самый раз для него самого.

— Помочь не хочешь? — бросил он, не отрываясь от работы.

— Ты и сам прекрасно справляешься, — фыркнула крольчиха, демонстративно отворачиваясь.

Мужчина в ответ лишь пожал плечами и продолжил своё дело.

Прошло ещё полчаса. Шалаш был готов, как и ужин. Гриз с довольным видом уселся перед костром, снял одного зайца с вертела и принялся с упоением отрывать сочные куски мяса.

«Варвар!» — мысленно бушевала Ако, сжимаясь в комок.

— Ты-то не хочешь? — спросил он вдруг, протягивая в её сторону поджаристое бедро.

Ако чуть не вывернуло от одного вида жареного мяса.

— Нет!

— Ты же ничего толком не ела, — удивился Гриз, искренне не понимая её брезгливости.

— Я вегетарианка!

— Кто-о? — Гриз перестал жевать, с недоумением уставившись на неё.

— Ве-ге-та-ри-ан-ка! — отчеканила она, вкладывая в каждый слог всю свою презрительную ярость.

— Болеешь чем-то? — совершенно спокойно и даже с лёгкой ноткой участия поинтересовался он.

— НЕТ! Мы, кролики, не едим мясо! Тем более мясо зайцев! У тебя совсем мозгов нет?!

Во взгляде мужчины на секунду мелькнула неподдельная обида, и он молча опустил голову, снова уставившись на костёр.

— Сразу бы сказала, что травоядная… Она, значит, вегетранка какая-то, а у меня мозгов нет… — послышался тихий, обиженный бубнёж. — Мясо ещё не ест… Сдохнет в сорок, а я буду молодым и красивым.

У Ако от такого заявления аж бровь затряслась. Буквально завибрировала от возмущения, но она сжала губы и промолчала, лишь яростно сверкнув глазами.

— Не хочешь — не надо, — в итоге вздохнул Гриз и продолжил с удвоенным усердием уплетать мясо, словно пытаясь заглушить едой свою задетую гордость.

К тому моменту, как последний заяц превратился в аккуратную кучку обглоданных костей, с гор налетел резкий, холодный ветер. Из-за тяжёлых свинцовых туч стемнело неестественно быстро. Гриз, недолго думая, собрал остатки ужина в сторону, потушил костёр и, не сказав больше ни слова, залез в свой шалаш, где почти сразу же завалился спать, оставив крольчиху сидеть под ёлкой и копить обиду.

«И ведь даже не пригласил! Нет, я бы всё равно отказалась, но из вежливости-то мог! Неотесанный чурбан!» — злобная галочка из её сведённых бровей стала ещё более выразительной и обиженной.

Девушка подняла глаза к чёрному, низкому небу, и в этот самый момент его разорвала ослепительная молния, на секунду осветив всю округу. Сразу же грянул оглушительный гром, и хлынул настоящий ливень. Зашумела листва, подул пронизывающий ветер, запахло сырой землёй и грозовой свежестью. Стало совсем темно и холодно.

Спустя пару часов Ако промокла до нитки, даже несмотря на то, что жалась к самому стволу ели. Дождь не думал заканчиваться, а только усиливался, превращая землю под ней в холодную жижу. Температура стремительно падала, и по её телу пробежала мелкая, предательская дрожь.

Очередная вспышка молнии выхватила из темноты выставленные из шалаша пятки Гриза. Мужчина был завёрнут в тёплые шкуры и сейчас лишь глухо и довольно похрапывал. В то же время напротив, под ёлкой, сидела промёрзшая, разъярённая и совершенно несчастная женская особь…

Кроличьи ушки печально повисли по бокам от мокрой головы, с розовых волос ручьями стекала вода, а зубки выбивали предательскую дробь, которую было слышно даже сквозь шум дождя. Внутри всё кипело от унижения, злости и леденящего холода.

Ако продолжала обнимать затёкшие коленки, стараясь хоть как-то сохранить остатки тепла, но с каждой минутой её трясло всё сильнее.

«Может, попроситься внутрь?» — проскользнула предательская мысль.

— Н-н-н-нет! Ещ-щ-щё ч-чего! — вслух ответила она себе, яростно замотав головой. — Б-буду я е-е-го о чём-то пр-р-росить! Об-б-бойдётся!

Очередная ослепительная вспышка молнии, и сразу за ней — оглушительный удар грома, от которого Ако дёрнулась и вжалась в ствол дерева. Снова темнота, снова ледяной ливень.

— С-сидим. Т-терпим. Ночь не беск-к-конечная, — пыталась она себя убедить, сжимаясь в комок.

«А может, всё же…»

— Нет!

То, что Гриз там, в тепле и уюте, сладко похрапывает, а она тут, как последняя дура, мокнет и мёрзнет, злило её ещё сильнее. И ведь ему хоть бы что! Нигде не чешется, ничего не болит, даже не волнуется о ней. А вдруг её волки утащат? Или она до смерти замёрзнет? Нет! Спит себе, бесчувственный увалень!

Было холодно, мокро, темно и до жути страшно, но Ако твёрдо решила, что вытерпит эту ночь. А утром, когда этот бесчувственный бурдюк проснётся, она сделает вид, что ей всё совершенно плевать и что эту ночь она провела ещё лучше, чем он! Вот так!

***

Спалось мне на удивление хорошо — крепко, спокойно, под убаюкивающий шум дождя и далёкие раскаты грома. Люблю я это дело, всегда меня так вырубает, будто кто-то тяжёлую шубу на душу накидывает. Ни тревог, ни забот.

Проснулся, как всегда, на рассвете. Вылез из шалаша, потянулся — кости затрещали, суставы захрустели своим привычным, старческим хором. Воздух после вчерашнего ливня — чистейший, холодящий, аж грудь распирает. В общем, не утро, а настоящая сказка.

И тут вспоминаю про свою ушастую подругу…

Смотрю, а она под той самой ёлкой сидит, в той же позе, что и вчера, вся скрючившись. Бледная, как поганка после заморозков. Не шевелится.

У меня аж сердце ёкнуло, думал, замёрзла дура ночью или от страха померла. Стою, не дышу. А потом вижу — глаза-то её двигаются. Медленно, заторможено, но следят за мной. Живая, и то хлеб.

Подошел, наклонился. Она даже не дёрнулась, взгляд только в меня свой полный ненависти воткнула, как будто это я её под ёлкой в дождь сидеть заставил.

Взял на руки — легкая, как пушинка, и вся ледяная, мокрая. Только зубами чуть слышно стучит от холода. Отнёс в шалаш, положил на медвежью шкуру. Я там место нагретым оставил как раз. А она всё молчит и смотрит на меня таким взглядом, будто я её в ледяную прорубь окунуть хочу.

— Чего не пришла-то ночью? — спрашиваю с укором. — Места хватало.

— Дь-дь-дь теб-бя нен-н-ненавижу. — простучала она зубами, а затем громко чихнула.

— Будь здорова, — хмыкнул в ответ и запахнул шкуру. Пусть отогревается бестолочь.

Разобравшись с ушастой проблемой, сходил до речки, набрал воды. Потом достал припрятанные под шкурами сухие полешки и развёл костёр. Огонь быстро разгорелся, и стало теплее. Повесил котелок, туда накидал всякой травы душистой, шишек еловых, хвои немного и мяты. В общем, что под рукой было, то и накидал. Пока кипело, всё на шалаш поглядывал… Думал. Пытался понять.