Измена. (Не) бракованная! - Соболева Ульяна "ramzena" - Страница 6

Только слышала — как он бьёт кулаком по стене. Глухо, отчаянно.

Поздно.

* * *

В машине я молчала. Смотрела в окно на серый апрельский пейзаж — грязный снег, голые деревья, небо цвета старой простыни.

Москва уплывала назад — с её небоскрёбами, пентхаусами, глянцевыми журналами. С её ложью, которая три месяца была моей жизнью.

Четыреста километров до Вязьмы. Четыреста километров — и целая пропасть между той Варей, которая была, и той, которая осталась.

Мама вела машину молча. Не задавала вопросов, не утешала, не говорила, что всё будет хорошо. Она знала: не будет. Не скоро.

Где-то на середине пути она включила радио. Старая песня — из маминой молодости, из того времени, когда я ещё не родилась.

«Не отрекаются, любя...»

Я попросила выключить.

Мама послушно щёлкнула кнопкой. Тишина заполнила салон — густая, тяжёлая.

— Мам, — сказала я, глядя в окно. — Все знали. Весь город. Кроме меня.

— Я знаю, детка.

— Я была посмешищем. Дурой, которая не видит очевидного.

— Ты не дура, — мама говорила ровно, спокойно. — Ты любила. Это разные вещи.

— Это одно и то же, — я закрыла глаза. — Любовь делает нас слепыми. А слепые — всегда смешны для тех, кто видит.

Мама не ответила. Но я почувствовала, как её рука накрыла мою — тёплая, сухая, надёжная.

Рука, которая никогда не предаст.

* * *

«Говорят, правда освобождает. Враньё. Правда — это нож, который режет по живому. Это яд, который впитывается в кровь и отравляет каждую клетку.

Свобода — не в том, чтобы знать правду.

Свобода — в том, чтобы научиться жить с ней. С этим ножом в сердце. С этим ядом в крови.

Научиться дышать, когда каждый вдох — боль.

Научиться идти, когда ноги не держат.

Научиться жить, когда хочется умереть.

Ради той, что внутри тебя. Ради маленького сердца, которое стучит сто сорок раз в минуту и не знает, что такое предательство.

Пока не знает».

Глава 4

«Есть места, куда возвращаешься умирать. Не физически — душой. Приползаешь, как раненый зверь в нору, зализываешь раны и ждёшь: выживешь или нет. Родительский дом — это нора. Последнее убежище. Место, где можно перестать притворяться сильной и наконец — развалиться на части».

* * *

Вязьма встретила меня дождём.

Мелким, холодным, апрельским — тем самым, от которого не спрячешься под зонтом. Он проникает везде: за воротник, в рукава, под кожу. Пропитывает насквозь.

Я стояла у калитки родительского дома и смотрела на окна. Жёлтый свет за занавесками, силуэт отца в кресле — ждёт. Запах дыма из трубы — мама топит печь, хотя давно провели газ. «Живой огонь греет лучше», — говорит она.

Семь лет назад я уезжала отсюда невестой. В белом платье, с фатой до пола, с улыбкой до ушей. Дмитрий приехал за мной на чёрном «Мерседесе» — весь город сбежался смотреть. Варька Соколова, дочка учителей, выходит за московского миллионера. Сказка. Золушка нашла принца.

Сказки врут.

Принцы оказываются чудовищами. Дворцы — тюрьмами. А хрустальные туфельки режут ноги до крови.

Я толкнула калитку и пошла по дорожке к крыльцу. Каждый шаг давался с трудом — не от слабости, от стыда. Я возвращалась побеждённой. Разбитой. С ребёнком под сердцем и осколками жизни в руках.

Дверь открылась раньше, чем я успела постучать. Отец стоял на пороге — большой, седой, с глазами цвета зимнего неба. Он не улыбался. Просто смотрел на меня — так, как смотрел в детстве, когда я приходила домой с разбитыми коленками.

— Пап...

Он шагнул вперёд и обнял меня. Крепко, молча, до хруста в рёбрах. И я — наконец — разрыдалась.

Не так, как в больнице — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. По-настоящему. В голос. Как маленькая девочка, которая упала и больно ударилась. Только падала я не с велосипеда — с высоты собственных иллюзий. И ударилась — о правду.

Отец держал меня, гладил по голове, бормотал что-то невнятное. Я не слышала слов — слышала только его сердце. Оно билось ровно, спокойно, надёжно. Как метроном. Как маяк в шторм.

— Всё, — сказал он наконец. — Всё, доченька. Ты дома.

Дома.

Это слово обожгло изнутри — горячо, больно, сладко. Я была дома. Там, где меня любят просто так — не за красоту, не за статус, не за способность рожать детей. Просто потому, что я — есть.

* * *

Мама накрыла стол.

Борщ — густой, наваристый, с чесночными пампушками. Котлеты — те самые, по бабушкиному рецепту. Квашеная капуста, солёные огурцы, чёрный хлеб из местной пекарни.

Я сидела за столом и не могла есть. Смотрела на эту еду — простую, настоящую — и думала о том, что последние семь лет питалась совсем другим. Рестораны с мишленовскими звёздами. Устрицы, фуа-гра, трюфели. Вино по пятьсот евро за бутылку.

А сейчас передо мной — борщ. И это единственное, чего я хочу.

— Ешь, — мама подвинула тарелку ближе. — Тебе нужно. Ребёнку нужно.

Ребёнку. Она не спрашивала про отца. Не спрашивала, буду ли я разводиться. Не спрашивала ничего — просто кормила меня борщом и смотрела с той материнской нежностью, от которой хочется плакать.

Я заставила себя съесть несколько ложек. Горячее растеклось по телу, согревая изнутри. Впервые за неделю я почувствовала вкус еды. Впервые за неделю — захотела жить.

— Спасибо, мам.

Она кивнула. Убрала тарелки, налила чай — из самовара, с мятой и чабрецом. Травы собирала сама, сушила на чердаке. «Аптечное — мёртвое», — говорила она. — «А это — живое».

Мы сидели втроём — я, мама, отец — и молчали. Не неловко, не тяжело. Просто молчали. Потому что слова были не нужны.

Они знали. Не детали — суть. Знали, что я разбита. Знали, что мне больно. Знали, что я приехала умирать — или возрождаться. Третьего не дано.

— Твоя комната готова, — сказала мама наконец. — Я перестелила бельё, проветрила. Всё как ты любишь.

Моя комната. Та самая, где я выросла. Где делала уроки, читала книжки под одеялом, мечтала о любви. Где в шестнадцать лет рыдала из-за первой несчастной влюблённости, а мама гладила меня по голове и говорила: «Это пройдёт, детка. Всё проходит».

Прошло. Я влюбилась снова. В Дмитрия. И думала — это навсегда.

Ничего не бывает навсегда.

* * *

Ночью я не спала.

Лежала в своей старой кровати — узкой, скрипучей, с продавленным матрасом — и смотрела в потолок. Тот же потолок, что и в детстве. Те же трещины, тот же узор. Только я — другая.

Телефон лежал на тумбочке. Я выключила его ещё в больнице — не хотела видеть сообщения, звонки, попытки оправдаться. Но сейчас, в темноте, в тишине — рука сама потянулась к нему.

Сто сорок семь пропущенных вызовов. Дмитрий.

Восемьдесят три сообщения. Дмитрий.

Двенадцать голосовых. Дмитрий.

Я открыла первое сообщение. Руки дрожали — мелко, противно.

«Варя, прости меня. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но пожалуйста, выслушай меня. Это была ошибка. Страшная, непростительная ошибка. Я люблю тебя. Только тебя. Всегда любил. Регина — это помутнение. Я сам не понимаю, как это произошло».

Помутнение. Четыре месяца помутнения. Как удобно.

Следующее:

«Я не ел, не спал. Сижу в пустой квартире и думаю о тебе. О нас. О ребёнке. Пожалуйста, дай мне шанс всё исправить. Я сделаю всё, что скажешь. Уволю Регину. Продам компанию. Уедем куда хочешь. Только вернись».

Уволит Регину. Как благородно. А ведь это он её нанял. Он её приблизил. Он её трахал на своём рабочем столе, пока я ставила свечки за мёртвых детей.

Ещё:

«Варя, я умираю без тебя. Буквально. Не могу дышать. Не могу думать ни о чём, кроме тебя. Ты — моя жизнь. Без тебя — ничего нет».

Меня затошнило. Не от токсикоза — от этих слов. Пустых, красивых, ничего не значащих.

Он умирает без меня? А я умирала с ним. Каждый раз, когда теряла ребёнка. Каждый раз, когда видела разочарование в его глазах. Каждый раз, когда слышала «пустоцвет» — пусть не вслух, но между строк.