Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 40

— Ты сегодня рано, — сказала Рита.

— Дел меньше.

Она посмотрела на него — внимательно, как смотрят когда чувствуют, что что-то произошло.

— Что случилось?

— Ничего. — Краснов помолчал. — Написали в газете. Про Женеву. Хорошо написали.

Рита смотрела на него.

— Это то, чего ты ждал?

— Да.

Она кивнула. Не стала спрашивать подробности — она никогда не спрашивала подробности о работе, если он не рассказывал сам. Просто приняла.

— Чай будешь?

— Буду.

Они сидели на кухне. Чай, тихо, за окном мартовский вечер. Рита читала, Краснов смотрел на стену — не в пустоту, просто туда.

Он думал о том, что «хорошо написали» — это небольшая фраза в маленькой заметке на третьей странице заводской многотиражки. Кто-нибудь прочитает. Большинство — нет. И даже те, кто прочитает, не поймут, что за этой фразой стоит. Семь лет. Резцы, карты, данные, Петухов, Серёга, Архипыч, Дудников, Рогов, Хаус, Соколов, кивок у проходной.

Всё это сжалось в одну фразу в советской многотиражке: «британский журнал отметил надёжность и качество сборки».

Он думал: наверное, так и должно быть. Большая работа — маленький результат в газете. Результат настоящий, только маленький. Это нормально.

Рита подняла взгляд от книги.

— Витя.

— Да.

— Я рада.

Она вернулась к книге. Краснов смотрел на неё. Потом тоже вернулся к своему — к мыслям о следующей неделе, о данных сборочного, о том, что теперь — после Женевы — начинается другое.

Но это — завтра. Сейчас — чай, кухня, мартовский вечер.

Этого было достаточно.

Одиннадцатого марта радио в цеху сказало — в полдень, в середине смены.

Краснов был у станка — полсмены в неделю, как всегда, — когда из динамика донёсся особый голос диктора. Не срочный выпуск, не тревога — что-то среднее между торжественным и официальным. Черненко умер. Пленум ЦК. Михаил Сергеевич Горбачёв избран Генеральным секретарём.

Станки не остановились. Рабочие не остановились.

Кто-то убавил динамик, чтобы не мешал работать. Кто-то переглянулся с соседом. Большинство продолжало работать — потому что детали не ждут, план не ждёт, смена не останавливается из-за того, что в Москве сменился руководитель.

Краснов снял деталь. Промерил. Положил в лоток. Поставил следующую заготовку.

Он думал.

Горбачёв. Пятьдесят четыре года, молодой по советским меркам. Краснов помнил его — из второй жизни, из немецких газет и телевизора. Помнил перестройку, гласность, ускорение. Помнил, как это начиналось с правильных слов и постепенно стало чем-то другим. Помнил 1991-й — не как дату, как ощущение конца, которое он воспринял в Ингольштадте с тем особым чувством человека, который уехал и смотрит на родину издали.

Теперь это всё было впереди. Шесть лет.

Он снял ещё одну деталь. Промерил.

Рашидов подошёл после смены — мастер участка, молодой, спокойный.

— Слышали? — спросил он.

— Слышал.

— Как думаете, что будет?

Краснов смотрел на него. Рашидов спрашивал серьёзно — не из вежливости, хотел понять.

— Будет по-другому, — сказал Краснов. — Насколько — не знаю.

— Лучше или хуже?

— Зависит от того, кто как будет работать.

Рашидов кивнул. Пошёл к своему участку.

Краснов остался у станка. Смотрел на цех.

Он думал о Савельеве. Парторг сегодня, наверное, на совещаниях — партийная жизнь в такие дни ускоряется, протоколы, инструктажи, собрания. Краснов видел его утром в коридоре — Савельев шёл быстро, с папкой, кивнул на ходу. Лицо было спокойное, но напряжённое — так выглядит человек, у которого много мыслей и нет времени на них.

Краснов думал: Савельев верит. Новый генсек — это для него не просто смена руководства, это возможность. Возможность, что обещанное наконец совпадёт с происходящим. Краснов знал, что совпадёт — но не так, как Савельев ждёт. Совпадёт иначе, и это будет и хорошо, и плохо, и совсем не то.

Но Савельев этого не знал. Савельев ждал.

Вечером Краснов сидел у окна. Андрей спал. Рита читала в другой комнате.

Он думал о шести годах. Шесть лет — это много и мало. Много, если делать правильно каждый день. Мало, если ждать, когда само получится.

Перестройка. Гласность. Потом хозрасчёт — это было важно для завода. Завод получит больше самостоятельности в экономических решениях. Это хорошо и плохо: хорошо, потому что можно будет делать то, что Краснов хотел делать, но не мог из-за плановых ограничений. Плохо, потому что самостоятельность в условиях, которые ещё не готовы, порождает хаос.

Потом кооперативы. Потом — 1991-й.

Краснов знал всё это в общих чертах. Детали — нет. Как именно это будет происходить на ВАЗе, кто будет директором, что случится с производством — он не знал. В первой жизни он уехал в 1991-м и смотрел на это из Германии. Смотрел — и не знал, что происходило внутри.

Сейчас он был внутри. И от этого зависело что-то.

Рита вошла, тихо, не включая свет.

— Ты здесь?

— Здесь.

Она села рядом. Тоже посмотрела в окно — завод в трёх кварталах, огни.

— Слышала по радио, — сказала она. — Про Горбачёва.

— Да.

— Что думаешь?

Краснов думал, как ответить честно — не полностью честно, это невозможно, но честно в том, что можно сказать.

— Думаю, что будет по-другому, — сказал он. — Многое изменится. Не сразу, постепенно.

— Лучше?

— Для завода — в каком-то смысле лучше. — Он помолчал. — Для страны — сложно сказать.

Рита смотрела на него.

— Ты знаешь что-то, чего не говоришь.

Это была не обвинение. Это было наблюдение — точное, как всегда у неё.

Краснов молчал секунду.

— Я думаю, — сказал он осторожно, — что следующие несколько лет будут трудными. Но если делать правильно — завод выживет. И будет лучше, чем был.

— А страна?

— Страна — не знаю.

Рита смотрела на него долго. Потом:

— Витя, ты иногда говоришь так, как будто уже видел, что будет.

Краснов не ответил сразу. Смотрел в окно.

— Я просто думаю о вещах вперёд, — сказал он наконец. — Стараюсь.

Рита смотрела на него ещё секунду. Потом кивнула — не убедившись, но приняв. Это было её устройство: она замечала неполные ответы и принимала их, не требуя большего. Краснов всегда это знал и всегда был ей за это благодарен — внутренне, не вслух.

— Андрей завтра хочет, чтобы ты почитал ему перед сном, — сказала она.

— Приду пораньше.

— Хорошо.

Она ушла. Краснов остался у окна.

Шесть лет, думал он. Горбачёв сегодня, Женева на прошлой неделе. Две точки в одном марте — одна его, одна чужая. Его точка маленькая, в заводской многотиражке. Чужая — большая, на весь Советский Союз.

Но обе — март 1985-го.

Краснов смотрел на огни завода. Третья смена шла. Где-то там Дудников или кто-то из его мастеров учил молодого сборщика. Где-то там Серёга — нет, Серёга в другой смене, Серёга сейчас дома. Завод работал без них обоих. Это было правильно — система должна работать без конкретного человека.

Он встал. Пошёл спать.

Завтра — обычный день. Бумаги, обходы, станок. Данные сборочного на следующей неделе. Разговор с Соколовым — когда директор вернётся из Москвы, куда поехал на следующий день после Женевы. Список «после Женевы» в папке.

Работа шла. Другая — тоже начиналась.

Шесть лет.

В конце месяца Краснов остался в кабинете один — поздно, уже после восьми.

Не специально. Просто дела не заканчивались раньше: разговор с Зайцевым затянулся, потом Панков принёс бумаги на подпись, потом Краснов сам задержался над данными сборочного — пришли наконец, за первый квартал, и он читал их медленно, несколько раз.

Сборочный цех — минус двадцать шесть процентов рекламаций к первому кварталу прошлого года. Тенденция держалась. Даже чуть улучшилась.

Он сложил листы. Убрал в папку. Открыл другую папку — ту, где лежал список «это не план, это направление». Прочитал. Закрыл.