Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 34

Вечером Краснов ходил по Москве один. Без цели — просто шёл. Арбат, Садовое кольцо, снег на тротуарах, троллейбусы. Город жил своей жизнью, большой, равнодушной к одному человеку из Тольятти.

Он думал о Рогове. О том, что это первый человек в его профессиональной жизни, который говорил с ним на одном языке — не технически, это было и раньше. На языке системного мышления: не как починить один станок, а как изменить то, как работает завод. Зайцев понимал это в масштабе ВАЗа. Рогов понимал в масштабе отрасли.

Это была другая лига разговора.

Он думал ещё об Андрее. Мальчику четыре года, он не знает, что его отец стоит на Арбате в январе и думает о системах оплаты и операционных картах. Это нормально. Дети не должны знать, о чём думают родители в командировках.

Краснов постоял на перекрёстке. Холодно, ветер. Повернул обратно к гостинице.

В номере было тепло. Он разделся, лёг. Смотрел в потолок — незнакомый, московский, без трещин.

До Женевы — четырнадцать месяцев.

Рогов прислал письмо через три недели после совещания. Данные по рекламациям АЗЛК — честные, без прикрас. Краснов прочитал, ответил своими. Началась переписка, которая шла неторопливо, раз в месяц-два — деловые письма, цифры, наблюдения. Иногда вопрос. Иногда ответ на вопрос, который не задавался прямо.

Это была странная дружба — на бумаге, через почту, между двумя людьми, которые встретились один раз на совещании и поняли, что говорят об одном.

Делегация приехала в апреле, без предупреждения — или почти без предупреждения: звонок из заводоуправления за три дня, коротко, тон официальный. Представители Porsche Engineering, технический визит, три человека. Принять, обеспечить осмотр производства.

Краснов положил трубку и подумал: Porsche Engineering. Он знал эту фирму — из второй жизни, из немецких разговоров. Porsche давно занимался консалтингом для автопроизводителей, это была отдельная ветвь бизнеса, не связанная с самими автомобилями. Они работали с разными заводами — Toyota, Ford, и несколькими европейскими производителями. С советскими — насколько он знал — не работали. Значит, это разведка. Приезжают посмотреть.

Он провёл следующие три дня, думая о том, что они увидят.

Делегация приехала в среду. Трое — немцы, все трое в серых костюмах, с одинаковыми кожаными папками, с тем особым выражением профессиональных наблюдателей: внимательные, без эмоций. Переводчик — советский, технический, хороший. Представитель заводоуправления — молодой референт, нервничал.

Краснов встретил их у проходной своего корпуса. Поздоровался. Старший из троих — Хаус, представился по фамилии, без имени — пожал руку коротко, смотрел прямо.

— Покажите нам, как вы работаете, — сказал Хаус через переводчика. — Не что вы хотите нам показать. Как работаете.

Краснов кивнул. Это была правильная просьба.

Он повёл их через цех. Не по парадному маршруту, по рабочему — туда, где сейчас шла смена, где станки работали и стружка падала в поддоны и рабочие делали своё дело. Референт нервничал сзади, Краснов не обращал внимания.

Хаус останавливался там, где хотел. Смотрел на станки — не на оборудование как таковое, на процесс. Как рабочий держит резец, как снимает деталь, как откладывает. Смотрел на лотки с деталями — кивал на что-то, переводчик переводил. Задавал вопросы — короткие, конкретные.

У третьего участка Хаус остановился дольше обычного.

Он подошёл к верстаку, где лежала стопка операционных карт — Краснов оставил их там утром, работал с ними. Хаус взял верхнюю. Читал. Не просматривал — читал, медленно, строчку за строчкой.

Краснов стоял рядом и ждал.

Хаус перевернул страницу. Перечитал первую снова. Потом посмотрел на Краснова — не через переводчика, напрямую.

— Das ist die aktuelle Version? — спросил он. — Это последняя версия?

Краснов ответил по-немецки, не думая — автоматически, как отвечают на своём языке:

— Ja. Wir haben sie letztes Jahr überarbeitet. — Да. Мы переработали её в прошлом году.

Пауза.

В цеху продолжали работать станки, падала стружка, кто-то что-то говорил в дальнем пролёте. Но у третьего участка стало тихо — остальные двое немцев, переводчик и референт смотрели на Краснова.

Хаус смотрел на него тоже. В его взгляде не было удивления — было что-то, что Краснов определил как пересмотр. Человек, который только что получил информацию, которая меняет его оценку ситуации.

— Woher sprechen Sie Deutsch? — Откуда вы знаете немецкий?

— Meine Mutter war Wolgadeutsche. — Моя мать была поволжской немкой.

Хаус кивнул. Принял. Немцы умели принимать факты без лишних вопросов — это Краснов помнил хорошо.

— Erklären Sie mir die Karte, — сказал Хаус. — Объясните мне карту.

Краснов объяснил — по-немецки, просто, без украшений. Карта была устарелой, режимы не соответствовали реальному инструменту и материалам. Они пошли к лучшим рабочим, посмотрели, как работают по-настоящему, записали, сформализовали. Теперь карта описывает реальное.

Хаус слушал. Потом:

— Werkerstandard.

— Я не знал этого слова тогда. Но да — та же логика.

— Кто это придумал?

— Я.

Хаус посмотрел на него. Молчал несколько секунд.

— Сколько карт?

— В этом цеху — сто восемь. Шестьдесят восемь переработаны.

— Другие цеха?

— Запущена программа. Пять цехов параллельно.

Хаус повернулся к своим коллегам. Сказал что-то по-немецки — быстро, Краснов поймал не всё. Что-то про Kantenstandard, про Prozessoptimierung. Один из коллег что-то записал в папку.

Потом Хаус снова посмотрел на Краснова.

— Покажите ещё.

Они ходили по цеху ещё час. Краснов показывал — карты, данные по рекламациям, систему оплаты, как она влияет на результат. Хаус задавал вопросы. Краснов отвечал. Переводчик почти не использовался — только для второго и третьего немца, которые не говорили по-русски.

Референт стоял в стороне с видом человека, у которого что-то пошло не по плану, но он не знает как реагировать.

В конце осмотра Хаус пожал Краснову руку — немного крепче, чем при встрече.

— Gut gemacht, — сказал он. Хорошо сделано.

Краснов кивнул.

После ухода делегации референт подошёл к нему — взволнованный.

— Вы говорили с ними по-немецки. Это не было согласовано.

— Они спросили, я ответил.

— Нужно было через переводчика.

— Тогда разговор занял бы втрое больше и дал бы втрое меньше. — Краснов смотрел на него спокойно. — Если есть замечания — к Зайцеву.

Референт ушёл — явно собираясь к Зайцеву. Краснов проводил его взглядом и вернулся в цех.

Зайцев позвонил через два часа.

— Немцы были довольны, — сказал он без предисловий.

— Знаю.

— Откуда немецкий?

— Мать была поволжской немкой.

Короткая пауза.

— Хорошо, — сказал Зайцев. — Хаус хочет встретиться ещё раз. Завтра, в заводоуправлении. Официально.

— Буду.

Он положил трубку.

Второй разговор с немцами шёл уже через переводчика — официальная встреча, за столом, с протоколом. Хаус спрашивал про программу карт: методику, сроки, результаты. Краснов отвечал. Один из коллег Хауса делал пометки.

В конце Хаус сказал — через переводчика, официально:

— То, что вы делаете с операционными картами — это правильный подход. Мы называем это Werkerstandard. Стандарт, написанный практикой, а не инструкцией. — Пауза. — Это работает.

Это было произнесено как профессиональное заключение, не как комплимент. Именно так и имело вес.

После встречи Краснов шёл к своему корпусу и думал об этом коротком «это работает». В советской системе внешнее подтверждение весило иначе, чем внутреннее. Можно три года говорить, что карты правильные — тебя слышат, но вполуха. Приходят три немца из Porsche и говорят «это работает» — и та же мысль вдруг приобретает другой вес.

Это было несправедливо. И это было полезно знать.