Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 27

Петухов помолчал. Взял карандаш. Открыл журнал.

— Приходи в четверг, — сказал он. — Разберём по шагам.

В апреле у Риты начал расти живот — заметно, хотя она продолжала ходить на работу и говорила, что всё в порядке. Белла Марковна ездила с ней к врачу, возвращалась с видом человека, у которого всё под контролем. Краснов понимал: Белла Марковна взяла на себя то, что могла. Ему оставалось не мешать и делать то, что умеет.

Он делал.

Согласование системы оплаты шло медленно — как всегда шло медленно то, что затрагивало деньги. Профком упирался: нестандартная схема, как считать, кто отвечает за рекламации, что если рабочий сделал хорошо, а сборщик поставил неправильно — чья ответственность. Краснов отвечал на каждый вопрос. Петухов считал. Приходили снова. Отвечали снова.

В мае профком согласовал.

Бухгалтерия согласовала в июне — после того как Краснов принёс данные: вот рекламации с участка за прошлый год, вот прогноз при новой системе, вот разница в затратах на переделку. Цифры убеждали лучше аргументов.

В июле — две вещи одновременно.

Первое: система смешанной оплаты заработала на первом участке цеха три. С первого июля.

Второе: в двадцатых числах июля родился Андрей.

Краснов был в больнице — ждал в коридоре на деревянной скамье, как ждут в таких коридорах. Рядом сидел ещё один отец — молодой, лет двадцати, нервничал, барабанил пальцами по колену. Краснов сидел спокойно. Не потому что не волновался — потому что волнение не ускорит то, что происходит за закрытой дверью.

Вышла медсестра. Сказала: мальчик, три триста, всё хорошо.

Краснов встал. Спросил, когда можно увидеть. Медсестра сказала: завтра.

Он вышел на улицу. Был тёплый июльский вечер, ещё светло. Он дошёл до скамейки у больничного сада, сел. Сидел и думал.

Мальчик. Три триста. Всё хорошо.

Этого человека не было. Теперь есть. Он думал об этом и не мог подобрать слово точнее, чем «ответственность» — то же слово, что пришло в декабре, когда Рита сказала про беременность. Ответственность — не тяжёлая, не лёгкая. Просто есть. Как вес детали в руке: знаешь, что держишь, и держишь правильно.

Он просидел на скамейке, наверное, час. Потом встал. Пошёл домой — предупредить Белла Марковну, которая ждала. И позвонить Коляну, который просил сообщить.

На следующий день он держал Андрея на руках первый раз.

Ребёнок был лёгким, тёплым, смотрел куда-то мимо — не видел ещё толком. Краснов держал его и думал: вот оно. Человек, которого не было. Смотрит мимо — и это нормально, это так и должно быть. Потом начнёт видеть. Потом начнёт понимать. Потом — разговаривать, потом — думать. Долгий процесс. Краснов знал, что будет терпеливым.

Рита смотрела на них обоих. Краснов поднял взгляд. Она ничего не сказала — просто смотрела, с тем выражением, которое он видел у неё редко: не деловое, не оценивающее. Просто смотрела.

— Как назовём? — спросила она.

— Андрей, — сказал Краснов.

Он не объяснил почему. В первой жизни детей не было, имени не было, это имя он просто чувствовал правильным. Может, потому что в Германии у соседа по цеху был сын Андрей — один из немногих русских имён, которые хорошо ложились на немецкий язык. Может, просто так.

— Хорошо, — сказала Рита.

Андрей Викторович Краснов. Человек, которого не было.

Краснов смотрел на него и думал: этому человеку будет одиннадцать, когда рухнет Советский Союз. Потом — девяностые. Краснов не знал, что будет с Андреем в девяностые. В той жизни — не было Андрея. В этой — есть, и что будет — неизвестно.

Это был единственный человек в его жизни, чьё будущее он не знал.

Он держал сына и думал: значит, это самое важное. То, чего не знаешь.

Олимпиада в Москве началась девятнадцатого июля.

Краснов узнал об этом из репродуктора в цеху — там периодически включали радио в перерывах, новости и музыка чередовались. Диктор объявил об открытии с торжественной интонацией, которая бывает только на больших событиях. Рабочие переглянулись — кто-то равнодушно, кто-то оживлённо. Серёга Мельников сказал, что хочет посмотреть по телевизору прыжки в высоту. Краснов кивнул.

Он думал не об Олимпиаде. Думал о том, что семь дней назад заработала новая система оплаты на его участке, и первые данные уже были.

Данные были хорошие.

Не потому что рабочие вдруг стали трудиться лучше из идейных соображений — этого не бывает. Потому что стимул изменился. Теперь дополнительная премия шла не за штуки сверх нормы, а за квартал без рекламаций со сборки. Это был другой горизонт: не сегодняшняя смена, а три месяца. Рабочий начинал думать иначе — медленнее, но правильнее.

Это было видно по Серёге. Серёга работал чуть медленнее, чем раньше на сдельщине, — примерно на восемь процентов по хронометражу. Но детали выходили чище. Краснов мерил — не каждую, но регулярно. Шероховатость улучшилась в среднем на полтора класса. Это было именно то, чего он хотел.

Гаврилов наблюдал за всем этим молча.

Мастер официально ещё работал — до конца августа, потом пенсия. Он ходил по цеху, как ходил двадцать лет, своим маршрутом. Краснов видел его каждый день, иногда они пересекались у стеллажей или у колонны у входа. Говорили мало — по привычке, по характеру обоих.

В конце июля Гаврилов остановился рядом с Красновым у колонны. Краснов что-то записывал в тетрадь — хронометраж операции, рутинная работа. Гаврилов постоял секунду.

— Правильно делаешь, — сказал он. Негромко, не для кого-то. И пошёл дальше.

Краснов смотрел ему вслед. Гаврилов шёл к выходу — конец смены, шёл домой. Краснов смотрел на его спину и думал: этот человек видел на этом заводе всё. Видел, как строили корпуса. Видел первую машину с конвейера. Видел итальянцев, видел плановые кампании, видел директоров, которые приходили с реформами и уходили без них. Видел всё — и всё оценивал. «Правильно делаешь» от Гаврилова весило столько, сколько никогда не весила бы официальная благодарность.

Краснов вернулся к тетради. Записал последнее число. Закрыл.

Страна тем временем жила Олимпиадой. Американцы бойкотировали — Краснов знал это из первой жизни, знал и сейчас из газет. Заводская многотиражка писала про политический характер бойкота и про то, что советские спортсмены выступят достойно. Рабочие в столовой иногда обсуждали результаты — кто выиграл, кто проиграл. Краснов слушал краем.

Он думал о другом. Олимпиада означала, что страна сейчас на виду — и это значило, что начальство всех уровней хотело хороших показателей. Не потому что вдруг озаботилось качеством — потому что сейчас не время для плохих новостей. Это был момент, когда можно двигаться быстрее, чем обычно.

Он написал докладную о распространении смешанной системы оплаты на второй участок. Подал Фомину.

Фомин читал долго — минут пять, это было долго для одной страницы. Краснов сидел напротив и смотрел на стеклянную перегородку — через неё был виден цех, станки, люди. Гаврилов проходил по дальнему ряду, шёл обычным маршрутом.

— Результаты по первому участку, — сказал Фомин наконец. — Три недели — это мало.

— Три недели — это то, что есть, — сказал Краснов. — Тенденция видна уже сейчас.

— Тенденция может развернуться.

— Может. Тогда остановимся. Но если не пробовать — не узнаем.

Фомин смотрел на него. За стеклом Гаврилов остановился у чьего-то станка, посмотрел, пошёл дальше.

— Распространяй на второй участок, — сказал Фомин.

Краснов кивнул. Встал.

— Краснов.

Он остановился.

— Третий квартал покажет. — Фомин говорил ровно. — Если рекламации вырастут — откатываем.

— Понимаю.

— Если не вырастут — разговор другой.

Краснов вышел. Стоял в коридоре и думал: «разговор другой» — это была формула. Фомин не говорил что именно, но Краснов понял: если третий квартал подтвердит, разговор будет о следующем цехе. Не первом, не втором участке — обо всём цеху.