Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 12

Фомин посмотрел на бланк снова. Краснов ждал, не добавлял ничего. Самое худшее в таких разговорах — говорить лишнее. Лишнее слово создаёт лишний вопрос, лишний вопрос — лишнее подозрение.

— Панков говорит, расчёт честный, — сказал Фомин. — Не завышен.

— Я считал по тому, что знаю.

— Мог бы завысить. Больше премия.

— Мог, — согласился Краснов. — Тогда бы его проверили и нашли ошибку. Репутация дороже.

Фомин чуть — совсем чуть — изменил выражение лица. Не улыбнулся, просто что-то дрогнуло у рта. Краснов не был уверен, что видел это, или показалось.

— Хорошо, — сказал Фомин. — Подписываю. Премия — одиннадцать рублей, по ставке.

— Спасибо.

— Иди.

Краснов встал. Пошёл к двери. У двери Фомин сказал — не глядя, как будто себе:

— Следующий раз приноси сразу с данными по цеху. Не только по своему участку.

Краснов остановился.

— Понял, — сказал он.

Вышел.

Он шёл по цеху к своему станку и думал о том, что только что произошло. Фомин подписал. Это было хорошо. Фомин сказал «следующий раз» — это было интереснее. «Следующий раз» означало, что он ждёт следующего. Это была не угроза и не предупреждение — это была инструкция. Делай правильно, и это пройдёт. Не делай неправильно.

Он думал о Фомине и о том, что начальник цеха оказался сложнее, чем он ожидал. Сложнее — не в смысле запутаннее или труднее, а в смысле многограннее. Человек, который умеет работать с браком, который подписывает честный расчёт, который говорит «следующий раз» вместо «больше не надо» — это не враг. Это человек системы, у которого есть своя логика, и эта логика не глупая.

Это усложняло задачу и упрощало одновременно. Усложняло потому, что Фомин будет смотреть внимательно. Упрощало потому, что с внимательным человеком можно работать — если ты сам не халтуришь.

Деньги — одиннадцать рублей — он получил в конце месяца вместе с зарплатой. Выглядело в ведомости как отдельная строка: «рационализаторское предложение, рег. №…». Колян увидел через плечо, когда они стояли в очереди к кассе.

— О, — сказал Колян. — Ты рацуху подал?

— Подал.

— И прошло?

— Прошло.

— Одиннадцать рублей, — прочитал Колян. — Негусто.

— Хватит.

Колян пожал плечами. Очередь продвинулась, они подошли к окошку. Краснов расписался в ведомости, получил деньги, отошёл. Сунул в карман.

Одиннадцать рублей. Он думал не о деньгах — о том, что приспособление лежит теперь на его участке как официально признанный инструмент. Другие рабочие могут им пользоваться, Панков может рекомендовать его другим цехам, Гаврилов может включить в список инструментов участка. Это было важнее одиннадцати рублей.

Первый шаг сделан, думал он. Маленький шаг, деревянная конструкция на двух штифтах, ничего революционного. Но это первый раз, когда он вышел за пределы своего станка — официально, с бланком, с подписью. Система его заметила и сказала «да».

Никто не знал, что это начало. Он не собирался объяснять.

Вечером, уже дома, Колян вдруг сказал:

— Слушай, а чего ты одно подал? Ты, небось, ещё что-нибудь придумал?

Краснов посмотрел на него.

— Придумал, — сказал он.

— Ну так подавай.

— Успею.

Колян хмыкнул, вернулся к своей газете. Краснов смотрел в потолок.

Успею, подумал он. Не потому что не готово. Потому что рацпредложения — как резцы: один за другим, с паузами, чтобы каждый прошёл чисто. Слишком быстро — начинают задавать вопросы другого рода. Пусть первое осядет. Пусть Фомин привыкнет. Пусть Панков увидит, что расчёт был честный и приспособление работает. Потом — второе.

Всё в своё время.

Второе рацпредложение Краснов держал в голове с августа.

Оно было про стеллаж с инструментом. Не про сам стеллаж — про то, как инструмент на нём лежит. Это была мысль, которая пришла ещё в первые недели, когда он рисовал карту цеха: стеллажи стоят у дальней стены, от большинства станков до них метров двенадцать, рабочие ходят за инструментом по пять-шесть раз за смену, каждый раз двенадцать туда и двенадцать обратно. Это были метры, которые не производили ничего.

Решение было простым до неприличия: переложить инструмент по принципу частоты использования. То, что берут каждую смену — на нижние полки, ближе к середине. То, что берут редко — наверх, в углы. Ничего переставлять не надо, никаких затрат, только один вечер чьего-то времени.

Он держал это в голове четыре месяца, потому что это было третьим, а не первым. Первым должно было пройти что-то убедительное — конусность прошла. Теперь очередь за стеллажом.

Он написал бланк. В экономическом расчёте была одна трудность: как посчитать время ходьбы за инструментом. Он замерял свои собственные ходки несколько дней — незаметно, по внутренним часам, которые у него работали точно. Получилось примерно сорок секунд на один поход туда-обратно при нормальном темпе. Шесть походов в смену — четыре минуты. Казалось бы, мало. Умножить на тридцать семь человек в цеху, умножить на двадцать два рабочих дня в месяц — набегало что-то, что уже имело смысл считать.

Он вписал цифры в бланк. Проверил расчёт трижды. Сдал Панкову.

На следующий день его вызвали не к Панкову и не к Фомину.

Нормировщик Петухов пришёл сам — постучал в дверь инструменталки, где Краснов в обеденный перерыв читал итальянский журнал, который взял в библиотеке. Петухов был сорока лет, плотный, аккуратный, с папкой под мышкой — он всегда ходил с папкой, это была его отличительная черта, как у Фомина был штангель. Краснов видел его в цеху несколько раз, но они не разговаривали.

— Краснов? — спросил Петухов, хотя очевидно знал.

— Я.

— Геннадий Аркадьевич Петухов, нормирование. Вы рацпредложение сдали по стеллажу?

— Сдал.

Петухов вошёл, поставил папку на верстак, открыл. Там был бланк рацпредложения Краснова — уже с карандашными пометками.

— Я пересчитал ваш расчёт экономии, — сказал Петухов. Без предисловий, без вежливых заходов. — Там ошибка.

Краснов закрыл журнал. Встал.

— Где?

— Вот здесь. — Петухов показал пальцем. — Вы считаете маршрут к стеллажу по прямой — двенадцать метров. Но рабочий идёт не по прямой. Он обходит станки и тележки с заготовками. Реальный маршрут — около пятнадцати метров, иногда шестнадцати, в зависимости от загрузки участка.

Краснов посмотрел на расчёт. Петухов был прав: он считал по прямой, потому что измерял по полу рулеткой от стеллажа до своего станка и не учёл, что с деталью в руках идёшь иначе, чем без детали.

— Я не учёл обходы, — сказал Краснов.

— Нет, не учли.

— Тогда цифра другая.

— Другая, — согласился Петухов. — Больше. При маршруте пятнадцать метров вместо двенадцати экономия вырастает на двадцать три процента.

Краснов молчал секунду.

— Вы пришли сказать мне, что моя экономия больше, чем я посчитал?

— Я пришёл сказать, что в расчёте ошибка, — сказал Петухов ровно. — Ошибка в вашу пользу — это случайность, а не ваша заслуга. Расчёт должен быть правильным независимо от того, в чью пользу он ошибается.

Краснов смотрел на него. Петухов смотрел в ответ — спокойно, без вызова. Просто человек, который сказал, что думает.

— Согласен, — сказал Краснов. — Спасибо, что пересчитали.

Петухов кивнул. Взял бланк, достал карандаш, исправил цифры прямо там — аккуратно, с пересчётом вниз на полях. Протянул обратно.

— Панков подпишет с исправлениями, — сказал он. — Я согласую.

— Подождите, — сказал Краснов. — Можно вопрос?

— Спрашивайте.

— Вы часто перепроверяете рацпредложения?

— Всегда, — сказал Петухов. — Это моя работа.

— И часто находите ошибки?

— Почти всегда. — Он сказал это без интонации — не с горечью, не с сарказмом. Факт. — Либо завышены, либо занижены. Завышены чаще.

— Потому что хотят большую премию.

— Потому что хотят, чтобы прошло, — уточнил Петухов. — Завышенная экономия выглядит убедительнее. Только потом не совпадает с реальностью, и никто не возвращается и не спрашивает почему.