Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 33

Мы допили чай. Встали. Пошли работать.

К утру — уровень поднялся ещё на вершок. Один аршин и пятнадцать вершков. Дамба держала.

Двадцатого апреля, в семь утра, на дамбу пришёл Кашин.

Я не ждал его. Я не звал его. Кашин — исправник, начальник полиции, человек, чей вопрос «вступиться за смутьяна?» звенел у меня в ушах ещё неделю, — пришёл сам. С ним — десять городовых. В шинелях, с тесаками на поясе, в начищенных сапогах. Митрохин — старший, тот самый сорокалетний усатый — впереди. Скрябин — молодой, двадцатипятилетний, с румянцем на щеках — рядом. И ещё восемь — выправка, серьёзные лица, готовность.

Кашин подошёл. Хромая нога — давала о себе знать на неровной земле. Лицо — красное, как обычно, и в этом красном — я не мог понять — была ли усталость, или решимость, или что-то третье.

— Павел Андреевич, — сказал он, и голос его был ровный, по-военному. — Я слышал, у вас тут… дело серьёзное. Циркуляр губернский — об охране общественного порядка во время стихийных бедствий. Я подумал — может быть пригодимся. — Пауза. — Десять человек. На сутки.

Циркуляр губернский. Я не знал ни одного циркуляра, который обязывал бы исправника помогать с укреплением дамбы. Не было такого циркуляра. Кашин его выдумал — или сослался на расширительное толкование чего-то общего, — потому что ему нужен был повод. Потому что прийти просто так, без повода, — было не в его правилах. Военная косточка. Армейский ритм фразы.

— Иван Порфирьич, — сказал я, — я очень благодарен. Очень. Поставьте людей под команду Потапова — он скажет, что делать.

Кашин кивнул. По-военному. И тут я заметил: Зубова — щегольские усики, масляные глаза, начищенные сапоги, — среди городовых не было.

— А пристав Зубов? — спросил я.

Кашин посмотрел на меня — и в этом взгляде на секунду промелькнуло что-то, чего я не видел раньше: усмешка. Сухая, армейская, понимающая.

— Пристав Зубов… занят, Павел Андреевич. Иными делами. Государственной важности. — Пауза. — Я не настаивал.

Я понял. Кашин — пришёл сам. С теми, кого хотел взять. Без Зубова. Это было заявление. Не громкое — но отчётливое: исправник Бережанска не хочет иметь дел с гордеевским ставленником на этой работе. И я это запомнил.

— Спасибо, Иван Порфирьич.

— Не за что, — сказал Кашин. И добавил, чуть тише: — Мой сын в Туркестане сейчас в гарнизоне. Их там, сказывают, поставили на затопленной долине — у реки, как это у них там… не помню. Ему семнадцать лет. И я подумал: если бы у них там голова догадался укрепить берег, может, ему бы и не пришлось ноги в воде мочить. Вот и пришёл-с.

Не «-с» канцелярское, как у Сычёва, — а другое, армейское «-с», короткое, как команда. И в этом «вот и пришёл-с» было больше человеческого, чем во всём, что я слышал от него до этого.

Городовые разошлись по дамбе. Митрохин и Скрябин — с лопатами, остальные — с мешками. Восемь полицейских, привыкших к патрулям и арестам, теперь таскали песок наравне с мужиками. И мужики — я видел — посматривали на них с уважением, которого никогда не было раньше: полиция в нижнем городе обычно ассоциировалась с дубинкой и поборами, а тут — с мешком и потом.

К полудню уровень поднялся до двух аршин ровно.

Это была критическая отметка. Ещё вершок — и вода начала бы переливаться через гребень дамбы, а это — конец. Никакие мешки не удержат поток, который пошёл сверху. Потапов — стоял у столба, смотрел и молчал. Артель — работала в максимальном темпе, ошалело, без остановок. Третий ряд мешков заканчивали — и начинали четвёртый.

И в этот момент — около полудня двадцатого апреля — на берегу появились ещё люди.

Я увидел их сверху, с гребня дамбы: двадцать мужиков шли по берегу со стороны нижнего города. В армяках, в тулупах, в поддёвках. С лопатами. С мешками — пустыми, но своими. Впереди — невысокий, сухой, жилистый человек в потёртой поддёвке и картузе. Шёл не торопясь — как ходят люди, у которых нет нужды торопиться, потому что время работает на них. Я не мог разглядеть лица издалека, но видел фигуру — и что-то в этой фигуре было такое, что заставило меня спуститься с гребня и подойти.

Когда они подошли вплотную, я разглядел его лицо.

Лицо было — как печёное яблоко. Всё в морщинах, мелких, глубоких, перекрещивающихся, — лицо человека, которому могло быть пятьдесят, или шестьдесят, или сорок: возраст по такому лицу не определялся. Глаза — молодые. Не молодые в смысле «свежие», а — живые, насмешливые, всё видящие, — два глаза, в которых сидели не просто эмоции, а — характер. Левое ухо — отрублено наполовину. Не аккуратно, не хирургически — а грубо, давно, шрам — белый, с зазубриной. Картуз — потёртый, поддёвка — на меху, но мех вытерт. Сапоги — смазные, с подвёрнутыми голенищами. Человек, который не выглядел зажиточным, но и не выглядел нищим. Не выглядел никак — и в этом «никак» было больше, чем в сюртуках Гордеева.

Сапожников. Ефим Захарович. Я знал из карточек: «формально мещанин, владелец скобяной лавки, фактически — хозяин нижнего города». Скупщик краденого, ростовщик для бедноты, арбитр в спорах. Бывший каторжник. Сын кантониста. Человек, который в нижнем городе значил больше, чем городовой Митрохин и пристав Зубов вместе взятые.

И он пришёл со своими — двадцать мужиков, многие, я заметил, со шрамами или без зубов или с тем особым взглядом, который остаётся у людей после того, как они увидели то, чего не должны были видеть. Контингент. Нижнегородский, серьёзный.

— Голова, — сказал Сапожников. И всё.

Голос — тихий. Очень тихий. Я наклонился, чтобы расслышать, — и сразу понял, что это его стиль: тихая речь, к которой все наклоняются. Привычка с каторги: громко говорить — небезопасно. Тихо — заставляешь слушать.

— Ефим Захарович, — сказал я. И не знал, что добавить.

— Ты дамбу бережёшь, — сказал Сапожников. Не вопрос — констатация. — А за дамбой — наши дома. Кузнечная, Рыбацкая, Глухой переулок. Мои. Моих людей. Так что — мы тоже поможем.

Он сказал это спокойно, без вызова, без подобострастия. Просто — как факт. Как когда хозяин дома говорит соседу: «Ты крышу чинишь — давай я доски подержу».

Я смотрел на него — на это лицо в морщинах, на отрубленное ухо, на двадцать мужиков за спиной, — и думал: вот сейчас я должен решить. Принять помощь — значит принять то, что хозяин нижнего города — не я и не Кашин, а Ефим Сапожников. Это значит — войти в его систему. Значит — что-то ему задолжать.

Не принять — значит обидеть. Серьёзно обидеть. И его, и нижний город, который смотрит. И, что важнее, — потерять руки. Двадцать пар. В момент, когда каждая пара рук — на вес золота.

Чиновничье решение очевидно. Принципиальное — сложнее.

Я выбрал чиновничье.

— Спасибо, Ефим Захарович, — сказал я. — Помощь принимаем. Подходите к десятнику Потапову, он распределит работу.

Сапожников кивнул. Едва заметно — не как кланяются начальству, а как кивают равному. И прошёл мимо меня к Потапову. Двадцать мужиков — за ним, гуськом, молча, как конвой.

Я смотрел им в спины. Чувствовал на себе взгляды: Потапов — он узнал Сапожникова сразу, я видел, как у него дрогнули плечи, — Митрохин (городовой!), который тоже узнал и который смотрел на меня с тем особым выражением, с которым служилые смотрят на гражданских, заключающих сделки с уголовниками. И Николай — мой Николай, который стоял у костра с факелом и смотрел, как его отец только что — на его глазах — пожал руку человеку с отрубленным ухом и поддёвкой каторжника.

Что Николай об этом подумает — я узнаю позже. Но в этот момент мне было важнее другое: на дамбе теперь работали девяносто человек. Сорок из артели. Пятнадцать наёмных. Десять городовых. Двадцать сапожниковских. И я. И Николай.

Девяносто пар рук против одной дамбы.

Уровень — два аршина и два вершка.

Вода прибывала.

Двадцать первого апреля, в пять утра, Потапов разбудил меня.

— Павел Андреич.

Я спал на бревне, на самом гребне дамбы, накрытый тулупом, с подложенным под голову мешком пустым. Сорок часов на ногах превратились в сорок часов сидя, потом в сорок часов лёжа на чём попало, — и в какой-то момент тело Стрешнева, сорокадвухлетнее, плотное, выносливое, всё-таки сдалось, и я провалился в сон, какой бывает у людей, которые перестали отличать день от ночи, голод от усталости и страх от спокойствия.