Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 49

— Кучурганський лиман, — с гордостью объявил Петро, будто лично его тут выкопал. — Гарний, га? Оце вода. Тут риби, ой как мнохо — хоч руками лови. Карась, тарань, сазан отакенний. — Он отпустил на секунду баранку, показал руками рыбину размером с доброго поросёнка, и полуторку тут же повело к обочине. — Ой… — Он перехватил руль, выровнял. — Мужики з села тут неводом тягнуть, а потом на базар в Одессу везуть. Живуть, не бидують.

Лиман шёл вдоль дороги долго. Вода стояла тихая, слепящая под полуденным солнцем, и по ней, у самых камышей, скользили птицы — цапли на длинных ногах бродили по мелководью, важные, как чиновники на прогулке, а над ними кружило, вилось, вскрикивало что-то белое, крикливое, чаечье. Пахнуло тиной, рыбой, гнилым камышом.

— Тут так, до самого Днистра, — Петро махнул рукой куда-то вперёд. — Вода, плавни… Ото тильки степ скинчиться — и почнеться сира земля, вербы, комари отаки, — он опять показал, на этот раз комара размером с воробья. — Кубло.

Солнце разошлось, по ощущением было градусов пятнадцать. В Москве еще небось снег стоит, сугробы, а тут… Я мысленно запретил себе вспоминать про Ольгу, повздыхал. Как жизнь то повернулась… Точнее игра. На всякий случай проверил почтовый ящик. Пусто.

Петро потянул носом, покосился на солнце, потом на меня.

— Товарищу командире, а шо, як станемо? Полудень, отам, за поворотом, верби над водою, тинь. Перекусимо трохи, коня железного остудимо. Га?

Я и сам был не прочь. Кости ныли от тряски, гимнастёрка прилипла к спине, а ящик радиостанции, который я всю дорогу придерживал между колен, уже порядком надоел своими пинками.

— Становись, — сказал я. — Только сначала глянем там все. Мало ли что…

— Та кому вона тут здались, — беззаботно отозвался Петро, сворачивая с дороги к купе старых верб, склонившихся над мелкой протокой. — Тут людей на версту нема.

Он заглушил мотор. Сразу навалилась тишина — плотная, звенящая, какая бывает только в степи в полдень: стрёкот кузнечиков, плеск воды в камышах, где-то далеко — колокольчик отбившейся коровы. Петро выволок из-под сиденья узелок, развернул на подножке: краюха хлеба, шматок сала в тряпице, пучок зелёного лука, пара варёных яиц, круто посоленных. Я достал свой сухой паёк, выданный в штабе, — консервы, галеты. Сложили всё вместе, по-солдатски, в общий кон. Пили воду из фляжки Петро, своей я не обзавелся. Как еще и много чем. Например, саперной лопаткой, биноклем, противогазом…

Ели молча, обстоятельно, макая лук в соль, отрезая сало тонкими ломтями складным ножом. Ящик рации я поставил рядом, у ноги, придерживая локтем, — привычка уже въелась. Петро жевал, щурился на воду, был непривычно тих — видно, устал крутить баранку.

— Слышь, Петро, — спросил я, кивнув на дальний берег. — А спокойно тут вообще? Граница же рядом.

— Та спокийно, — он махнул салом. — У нас тихо. Це не тридцятий рик, коли банди по плавнях сидили, контрабанда, стрилянина. Зараз усе перекрито. — Он понизил голос, будто нас кто-то мог услышать в пустой степи. — Тут прикордонники ходять, застава недалеко. Могут документи спитать. Дило звичне.

Я кивнул, отложил это в памяти. Пограничники. Ещё одна публика, перед которой нельзя проколоться. Хотя командирская форма и бумаги Ковалёва пока открывали все двери — глядишь, откроют и эту. С погранцами надо дружить…

Доели, Петро собрал крошки в кулак, кинул птицам, старательно свернул тряпицу. Еще напились тёплой воды на дорожку. Водитель с сожалением поглядел на протоку — видно, охота была искупаться, — но при командире не решился, только сполоснул лицо и шею, крякая от удовольствия.

— Ну, поихали, — вздохнул он. — До темна б доихати.

Сели, тронулись. И вот тут-то, едва мы выбрались обратно на дорогу и отъехали от лимана с полверсты, оно и случилось.

Спереди слева грохнуло — коротко, гулко, как выстрел, — и полуторку резко повело в сторону, потащило к обочине. Я на нервяке рванул Наган из кобуры, активировал Тихий шаг, Звериное чутье. Остро пожалел, что не взял Стрелковую подготовку. Как мне сейчас поможет Рукопашный бой, если на нас устроили засаду⁈

Петро выматерился, навалился на руль, вцепился, тормозя и сбрасывая ход. Машина, вихляя, проскакала по колдобинам и стала, осев на левый бок, будто устало подломив «ногу».

Было тихо, никто в нас не стрелял.

— Наскочили на шось, — мрачно констатировал Петро. — Ото ж я казав — дороги, бодай им.

Потом водитель увидел Наган в моей руке, удивился:

— Вы шо⁈

— Думал нападение

— Да ни, колесо пробили.

Мы вылезли. Переднее левое колесо сидело на ободе, покрышка расплылась в стороны бесформенным чёрным блином, и из неё, шипя уже почти неслышно, выходил последний воздух.

— Далеко ещё? — спросил я, убирая Наган.

— Та верст двадцять, може двадцять пять, — Петро присел на корточки, потыкал в мёртвую резину. — На ободи не доидемо, обид загубим. Треба миняти. Ех… — Он поскрёб затылок, сдвинув пилотку на лоб. — Ну шо, командире, поможете? Одному тут пупа рвати до вечора.

— Показывай, — сказал я, снимая гимнастёрку и вешая её на борт. Ящик рации я поставил тут же, в тени под кабиной, на виду. — Что делать-то?

Работа предстояла долгая и грязная, но, слава богу, не бортовать камеру в поле, а просто сменить колесо на запасное, в сборе.

— Стий, командире, не гарячкуй, — осадил меня Петро, когда я сунулся было к домкрату. — Усе по порядку, а то без ниг останемось. Сперш — щоб не поихала.

Он деловито подобрал два увесистых камня, подсунул их под задние колёса, спереди и сзади, — чтоб полуторку не покатило, пока возимся. Только потом достал из-под сиденья инструмент: винтовой домкрат, кривой ключ-баллонник, обрезок толстой доски. И первым делом — не поднимать. Первым делом насадил ключ на гайки пробитого колеса, пока оно ещё твёрдо стояло на земле.

— Отак. Поки на земли стоить — вона не крутиться, гайку й зирвеш, — пояснил он, наваливаясь. — А пидиймеш, повисне — колесо за ключем крутитися буде, як дурне, и хоч ти лусни. Наваливайсь, командире.

Гайки сидели насмерть — закисли от грязи и дождей. Мы навалились на ключ вдвоём, в четыре руки, всем весом, упираясь ногами в землю. Первая поддалась с визгом, будто нехотя выругавшись. За ней вторая, третья, пока все не стронулись с места — не отвернули до конца, а только сорвали, самую малость. Пот заливал глаза, мошкара с лимана лезла в лицо, в рот, липла к потной коже. Петро сопел, чертыхался на своём суржике, поминал недобрым словом и дорогу, и завод, и того конструктора, что «гайки таки придумав, шоб чесний чоловик мучився».

Вот теперь — домкрат. Петро подложил под его пятку тот самый обрезок доски — «а то в землю пиде, гэть по саму шапку», — подсунул под ось, закрутил рукоятку. Медленно, с натугой, лязгая железом, подломленный угол машины пополз вверх, пока пробитое колесо не оторвалось от земли и не повисло, чуть покачиваясь. Отвернули сорванные гайки уже легко, пальцами, стащили тяжеленное колесо — грузовое, литое, зараза, я и не думал, что оно такое неподъёмное, — отвалили в сторону.

Петро подкатил запаску. Насадили на шпильки, наживили гайки от руки, крест-накрест. Опустили домкрат — и вот теперь, когда колесо снова уперлось в землю и держалось намертво, дотянули ключом до отказа, тоже накрест, чтоб «ривно село, а то бити буде».

— Оце й усе, — Петро распрямился, кряхтя, вытер руки пучком травы. — А камеру в парк довезем, там заварю, як положено. У мене вулканизатор є, сира гума, вся приспособа.

Опустили дырявое колесо в кузов, к прочему скарбу. Я разогнулся, чувствуя, как ноет надорванная поездом спина, оглядел чёрные от грязи руки. И в углу зрения мягко всплыло:

Освоен практический навык: полевой ремонт автотранспорта (начальный уровень).

Самостоятельная замена колеса выполнена по правилам.

Незначительный бонус к взаимодействию с младшим командным и рядовым составом («рукастый командир — свой командир»).

Я усмехнулся. Свой командир, ачивка к репе с рядовым составом. Пригодится во взводе.