Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 32

Дальше — про бдительность. Прошло два месяца, как убили товарища Кирова, и газета не давала об этом забыть: враг не дремлет, враг затаился, недобитые классовые осколки, троцкистско-зиновьевская сволочь, спрятались под личиной, — вычищать, выявлять, быть начеку. Те же слова, что учительница проговаривала пионерам у Мавзолея. Почти один в один.

Стройки. Газета захлёбывалась ими: Магнитка даёт чугун, Днепрогэс — ток, Уралмаш, Кузнецк, тракторные заводы, вторая пятилетка, «догнать и перегнать», выплавка, тонны, проценты, рапорты, встречные планы. Страна-стройка, страна-домна, кующая своё завтра.

А еще была колонка про московское метро. Вот-вот пустят первую линию: поезда уже ходят по трассе, обкатывают, эскалаторы — свои, советские. «Подземные дворцы», «мрамор и гранит для трудящихся», «не грязная кишка, как у буржуев, а сияющие залы для народа-хозяина». Скоро, совсем скоро москвич спустится под землю — в свет, в мрамор, в чудо.

На последней полосе — про культуру, про отдых. «Вечёрка» тем и хороша: под конец подпускала жизни, лёгкого. Про кино — зазывали на «Чапаева» — тот шёл уже который месяц, а всё с аншлагами, вся Москва пересматривала по третьему разу. А еще про утёсовский оркестр, танцы, каток в Парке культуры. Люди жили: влюблялись, ходили в кино, смеялись в темноте зала над Петькой и Анкой.

Внизу, петитом, шли частные объявления. Те самые, ради которых я, вообще-то, и косился теперь на «Вечёрку» с особым интересом: сюда, в этот раздел, я велел Сталину слать весточку Петру Чайкину. Я по привычке пробежал колонку глазами — нет ли уже? Рано, конечно, но вдруг?

Чайкина не было. Было другое.

Между «продаю пианино, недорого» и «меняю комнату на Арбате на две в любом районе» стояло, набранное тем же мелким, будничным шрифтом:

«Я, Иван Васильевич Верзилов, порываю всякую связь с моим отцом, разоблачённым как враг народа, отрекаюсь от него и прошу впредь не считать меня его сыном».

И ниже, через одно, ещё:

«Анна Коваленко отмежевывается от своего мужа, оказавшегося врагом народа, и снимает с себя его фамилию».

Меня будто окатило холодом. Вот так. Между пианино и комнатой на Арбате, тем же шрифтом, за те же копейки за строчку. Сын отрекается от отца. Жена — от мужа. И это было так буднично оформлено, так ровно вписано в колонку между бытовым хламом, что от этой самой будничности и делалось по-настоящему страшно.

Я подумал про своего отца — Синелобова, — который сейчас сидел на Лубянке и не признавался, держался, никого не топил. И про то, что где-то, может, в этой же газете, в другой день, могло бы стоять и «я, Иван Синелобов, отрекаюсь…». Не стояло. Иван не отрёкся — Иван сбежал.

Дочитав газету, я аккуратно сложил ее, выкинул в урну. Еще раз поразглядывал толпу. Она была пёстрая и нервная. Старушки в вытертых шубках, прижимающие к груди узелки, — несли последнее, фамильное серебро, колечки, крестики. Мужики с сумками. Тётки, зыркающие по сторонам — не отняли бы, не обсчитали бы. Спекулянтского вида типы, трущиеся у входа. И над каждым, стоило сосредоточиться, проступала плашка — я уже наловчился считывать их походя, не пялясь.

Единицы, двойки, тройки. Домохозяйки, служащие, работяги, спекулянты. Обычный люд, обычные уровни. Никто не выбивался.

Я смотрел внимательно — искал одно: агентов. Наблюдение. Тех, кто пасёт Торгсин, — а что пасёт, я не сомневался, справка Тима прямо предупреждала: место скопления золота под негласным присмотром. Я искал глазами, кто тут лишний. Кто стоит слишком долго без дела. Кто слишком уж «просто прохожий». У кого над головой — не рабочая тройка, а что-нибудь повыше, поопаснее. Или, хуже того, — несчитываемая плашка, затянутая «изморозью», как тогда, на обыске, у человека из Бюро. Вот этого я боялся больше всего: скрытый уровень означал бы серьёзную контору, наблюдателя не из простых.

Раз. Другой. Прошёлся взглядом по всей площади перед входом, по окнам напротив, по редким машинам у обочины, по фланирующим личностям.

Ничего.

Ни одной скрытой плашки. Ни одного уровня, который заставил бы меня насторожиться, — так, топтался у входа один тип уровня четвёртого, но по виду обычный барыга-перекупщик, что вьётся у таких мест, ловя выходящих с бонами. Ни агентов под прикрытием, ни «изморози», ни засады. Обычная толчея обычного дня. Похоже, сегодня чисто. Похоже, можно.

Риск горел пятёркой — но он теперь всегда был красным, к нему я притерпелся. А глаза говорили: чисто. Наблюдения нет, плашки не врут.

Пора.

Я поправил кепку, тронул за пазухой тряпицу с двумя тяжёлыми кружочками — и, влившись в поток, пошёл к дверям Торгсина.

Глава 22

Внутри Торгсин впечатлял.

После серой, голодноватой Москвы за дверью — здесь был другой мир, сытый, почти сказочный. За стеклом витрин и прилавков лежало то, чего простой смертный не видел неделями: колбасы, окорока, головы жёлтого сыра, россыпи конфет в ярких обёртках, коробки печенья, консервы с иностранными наклейками, отрезы мануфактуры, обувь, часы, одежда…. Пахло кофе, шоколадом, дорогим парфюмом. Публика чинно расхаживала вдоль прилавков, а у дальней стены, за окошком с решёткой, шла главная торговля — приёмка. Туда, к окошку с надписью «Скупка ценностей», и тянулась очередь.

Я встал в хвост. Очередь двигалась медленно, без скандалов, люди прижимали к себе узелки, свёрточки, коробочки, отдавали последнее и старались не смотреть друг на друга — стыдно.

И тут я его заметил.

У колонны, чуть в стороне от очереди, стоял человек. Неприметный — серое пальто, кепка, лицо как лицо, мясистое, с большим носом. Стоял просто так, будто ждал кого. Но над ним, там, где у всех проступала плашка с уровнем, — не было цифры. Была муть. Изморозь. Скрытый уровень, нечитаемый, — тот самый, от которого у меня всё сжалось внутри, потому что такое я видел только раз: на обыске, у человека из Бюро.

И он смотрел на меня.

Не пялился — скользил взглядом, будто невзначай, по очереди, по лицам, — но возвращался ко мне. Раз. Другой. Разглядывал. Внимательно, цепко, запоминающе.

У меня похолодела спина. Кто это? Штатный стукач Торгсина, приставленный высматривать подозрительных? Опер под прикрытием? Или хуже — кто-то из тех, кто ищет меня? Я стоял, чувствуя, как по хребту ползёт пот, и лихорадочно решал: уходить? Прямо сейчас, пока не поздно, бросить всё, выскользнуть за дверь? Привлеку внимание.

Я заставил себя стоять. Смотреть в пол, дышать ровно. Рука на ТТ в кармане.

А человек постоял ещё минуту-другую — и вдруг отлепился от колонны, глянул на часы и не спеша пошёл к выходу. Ушёл. Растворился за дверью, не оглянувшись.

Я выдохнул. Уходить теперь? Но очередь уже подошла! Я шагнул к окошку, выложил на прилавок червонцы.

Сделка тянулась долго.

Приёмщик — пожилой, в нарукавниках, с лупой в глазу, как часовщик, — принял мои монеты и стал изучать их так, будто искал в них подвох. Каждого «николашку» — отдельно. Разглядывал чекан через лупу, потом взвешивал — на аптечных весах, с крохотными гирьками, ссыпал, добавлял, записывал в гроссбух. Потом сверялся с какой-то таблицей, шевеля губами. Одну монету, вторую. Я стоял, обливаясь потом, чувствуя спиной очередь, и мне казалось, это никогда не кончится.

Наконец он вывел итог, назвал сумму — по грабительскому казённому курсу, как и предупреждал Тим, — и выписал боны. Двадцать одну штуку.

Боны оказались не деньгами и не бумажками даже — заборной книжкой. Плотная сероватая обложка, внутри — листы с отрывными талонами, каждый с номиналом, с печатью, с водяным знаком, разграфлённые на рубли и копейки «золотом». Именная. Отоварить — только в Торгсине, только на еду и товар. Я спрятал книжку во внутренний карман, к телу.

Система звякнула:

Сделка совершена. Достижение: «Торговец». Уровень 1. (Освоены операции обмена ценностей. Небольшой бонус к будущим сделкам и оценке стоимости.)

Ну хоть ачивка — с паршивой овцы и шерсти клок. Я убрал книжку поглубже, повернулся идти — и глянул мельком в большое витринное окно, на улицу.